Следующее воспоминание демонстрирует устроенный в летнем саду фуршет: прячась от солнца в белоснежной ротонде, я вполуха слушаю разговоры о крикете и вполглаза слежу за Зегалом, что-то вещающем в компании элегантно одетых мужчин. Успевший излечиться и изрядно похорошеть, он достойно отыгрывает на публике Грегори, притом фонтанируя не слишком свойственной ему уверенностью.
Очень трудно привыкнуть к тому, что кто-то носит моего возлюбленного как костюм, но я искренне стараюсь видеть в этом светлые стороны. Взять хотя бы харизму демона, перед которой, кажется, не способен устоять ни один человек, — если повезет, то за пять лет Грегори, сам того не ведая, обрастет знакомствами и положительным реноме⁷. Однако есть у этой харизмы сторона, которая мне совсем не по нраву: она привлекает женщин, в чем я, не будучи слепой или глупой, убеждаюсь всякий раз, как мы с Зегалом выходим в люди. Разумеется, ни он, ни его собеседницы не позволяют себе ни малейших двусмысленностей, но воздух меж ними так и искрится.
Я никогда не была ревнивой — за годы брака Грегори ни разу не заставил меня усомниться в его верности! — но сейчас в его облике разгуливает сущность весьма и весьма… чувственная. И это не может меня не нервировать. Одно радует: в нашем контракте красным по белому написано, что Зегал обязан беречь репутацию Грегори, что на корню исключает возможность блуда. Ведь так?..
Вслед за этой мыслью перед глазами возникает другое видение. Небольшая гостиная в бордовых тонах; устроившись на софе, Зегал с улыбкой импровизирует в си-бемоль минор, я же сижу от него через стол и пытаюсь читать, но по итогу лишь делаю вид, что увлечена книгой. Причина не в том, что меня сбивает мелодия: живя под одной крышей с музыкантом, я приучилась заниматься самыми разными делами под томные переливы его инструмента. Однако изображать привычную жизнь перед прислугой, друзьями, соседями и самой собой оказалось выше моих сил: мало того, что знание правды всечасно зудит у меня в голове, так еще и присутствие демона заставляет сидеть как на иглах.
Три месяца минуло с той ночи, как он занял место главного человека в моей жизни, — все это время я старалась держаться с ним отстраненно, лишь на людях изображая пристойную увлеченность. Я достаточно честна с собой, чтобы признать: та часть меня, что не до конца разуверилась в Боге и Церкви, пребывает от содеянного в непрестанном ужасе, другая же часть разрывается между опасливостью, любопытством и чем-то еще, что мне совсем не по нраву.
Когда Джейн подает нам чай и выходит из комнаты, мелодия преодолевает эффектную кульминацию и постепенно сходит на нет. Глубоко вдохнув, Зегал поднимает глаза.
— Знаешь, Аннет, мне искренне полюбился этот инструмент. Столько чувства в его звучании, столько страсти! Но не истошной, как, скажем, у скрипки — если сличать виолончель с человеком, то это страсть, присущая опытной, вдумчивой, терпеливой натуре, что не утратила вкус к жизни и точно знает, чего она хочет, как и зачем.
Алый огонек мигает в его глазах, и в теле моем занимается неуместное томление. Как раз из-за подобных реплик и взоров рядом с Зегалом мне не по себе. Самообладание, впрочем, меня не подводит: спесиво хмыкнув, я отпиваю из чашки и возвращаюсь вниманием в книгу.
— Никогда бы не подумала в подобном ключе о столь благородном инструменте.
— По-твоему, благородство и страсть противоречат друг другу? Впрочем, — перебивает он сам себя, — ныне у вас так принято думать. Не следует ли из этого, что в вашей с Грегори семье благородства всего ничего?
Понимая, куда он клонит, я пытаюсь пресечь разговор подчеркнуто настороженным замечанием:
— Я просила не выходить из роли, когда поблизости кто-нибудь есть. Что подумает Джейн, если услышит твои рассуждения?
— Не тревожься понапрасну, — скалится Зегал, искажая милые моему сердцу черты, — я всегда знаю, когда меня подслушивают. Так что? — продолжает настаивать он. — Много ли благородства в чете Дэвисов, коли муж ходит в спальню к жене куда чаще приличного, а она не только пред ним обнажается⁸, но даже дерзает получать удовольствие — вместо того чтоб смущенно терпеть, пока он разрешается от терзающих его «бесов»?
Пронзительный взгляд, многозначительная улыбка. Как бы я ни старалась сохранить невозмутимость, горящие щеки меня выдают, потому я поднимаюсь, отхожу к окну, выходящему на крохотный дворик, и лишь после этого глухо отзываюсь:
— Способы, которыми мы выражаем свою любовь, касаются лишь нас. О них все равно никто не прознает.
— О, не подумай, что я вас порицаю. Я высоко ценю искренность чувств и раскованность. Хотя, по моим меркам, ваша любовь все равно пресна и незатейлива.