На визит я решаюсь отнюдь не сразу: то ли безотчетно пытаюсь оставить в запасе меньше времени, то ли просто малодушничаю. Наконец я стучусь в его дверь.
— Мда-да? — пропевает он, и я нажимаю на ручку.
Устроившись в кресле с беззаботным видом, Зегал глядит в дотлевающий камин и водит пальцем по ободку на треть полного бокала. У ножки кресла стоит бутыль нашего лучшего джина.
— Ужель хозяйка решила почтить вниманием смиренного слугу? — мягко спрашивает демон, не отрывая глаз от мерцающих углей. — Я почти поверил, что ты дождешься моего ухода.
— По правде говоря, я так и хотела. Но подумала, что расстаться все же надлежит без обид.
Он отмахивается от моих слов с великодушной улыбкой и поднимает бокал, любуясь игрой света с непонятным удовлетворением.
— Обида — слишком ничтожное чувство для кого-то вроде меня.
— Раз ты так говоришь… Что ж... Все равно позволь выразить искреннюю благодарность за то, что ты…
— Пустое, — обрывает он заготовленную речь. — У моей помощи была цена — ты честно ее заплатила.
— Да, конечно. Но мы оба понимаем, что, назначив такую цену, ты рассчитывал на более свободный образ жизни среди людей.
Перекашивая лицо, уголок его рта ползет вверх.
— Я гулял по земле далеко не в первый и точно не в последний раз. Было скучновато, не чересчур. Что до плотских радостей, коих ты меня ненадолго лишила, то наша в них потребность отнюдь не такая, как у людей, даже если внешне все видится иначе.
«Не такая? Какая же?» — порываюсь уточнить я, но запираю слова за зубами. Все эти годы я сознательно избегала расспросов о природе демона: казалось, чем больше узнаю, тем глубже падет моя пропащая душа, — теперь уже поздно проявлять любопытство.
— Что ж… Тогда прощай? Или мне остаться и проводить тебя?
— Обойдемся без натужных проводов. Прощай, Аннет. — Не слишком удоволенная этим разговором, во время которого собеседник ни разу на меня не взглянул, я разворачиваюсь и берусь за ручку. Зегал добавляет с сочувственной ноткой в голосе: — Не изводи себя понапрасну — прими настойку и отправляйся в объятия Морфея. Все равно твоему благоверному потребуется время, чтобы очнуться и осознать происходящее, — быть может, часы, а может, и сутки. Нет смысла всю ночь караулить у двери.
— Благодарю за совет. Я подумаю. Прощай.
Думала я недолго. Едва начавшись, эта ночь стала одной из самых невыносимых в моей жизни — пусть она поскорей завершится, а утром придет долгожданное счастье. Отсчитав привычную порцию лауданума, я позволяю себе добавить пару капель сверху. Горько. Тепло. Под действием лекарства и душевной измученности в глазах немножечко плывет. Тело расслабляется, мысли становятся тише — будто ветер, жадно терзающий листья в саду, наконец-то упал и унялся. Скинув шлафрок на софу, я забираюсь под одеяло и смыкаю тяжелые веки. Уголки моих губ лениво тянутся вверх. Уже завтра. Завтра все наладится. Завтра выйдет солнце. Отныне всегда будет солнечно. Мой добрый, светлый, ненаглядный… Прости, что пришлось осквернить тебя присутствием этой пагубы. Зато ты будешь жить! Мы заведем детей и состаримся вместе, как всегда мечтали, а ты напишешь и сыграешь еще уйму шедевров. Разве все это не стоит того, что я сделала? Того, что пережила? Господь Всемогущий, скорее бы завтра…
Когда Аннет погружается в сон, поток, несущий меня по волнам ее памяти, вдруг разбивается о незримую стену. Догадываясь о причинах, но не желая отступать на полпути, я упрямо пытаюсь прорваться: вновь и вновь оглашаю намерение увидеть конец истории, пока пустота не начинает подрагивать, соглашаясь пропустить меня дальше, но предостерегая, что я действую на свой страх и риск. В этот миг меня что-то как будто одергивает — сердце обрастает ледяной коркой, и я чувствую… нет — осознаю всем естеством, что очень не хочу идти дальше. Слишком поздно: поток послушно продолжает свой бег и, прежде чем я успеваю вынырнуть, захлестывает меня, приложив головой о подводные камни.