Образ, хранившийся за преградой, открывается сразу, без предисловий: окоченевшее тело Грегори, все перекошенное и неестественно выгнутое в спине, вниз головой свешивается с кровати; на иссиня бледном лице застыла гримаса жуткого, болезненного смеха, отголоски которого слышны в дрожащих стенах, — то демон глумится над моими надеждами.
Ужасающая картина недолго стоит пред глазами: пошатнувшись и налетев поясницей на угол консоли, я моментально теряю сознание.
«Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи».
«… ибо он лжец и отец лжи».
«…лжец и отец лжи…»
— Чего ты тут трешься? А ну кыш, белоручка! — Едва ли мой взгляд, обращенный на тучную, будто разбухшую от воды сокамерницу, выразил толику непонимания, однако та сочла необходимым пояснить: — Тут мой тюфяк и мои вещи — неча стоять возле них по полдня!
Я не отвечаю и отхожу, бездумно скользя глазами по развешанным на беленых стенах картонкам с цитатами из Писания, сажусь на край скамьи у обеденного стола и смотрю в жарко натопленный камин.
Когда меня привели в одну из общих камер женского отделения Ньюгейта, я позволила себе миг тусклого удивления: никогда не думала, что тюремные камеры могут быть столь светлыми, теплыми, даже полными воздуха; да и арестантки смотрелись почти что прилично — по крайней мере, были чисто одеты. Оглядевшись вокруг, заняв положенный мне тюфяк и выслушав наставления от старосты, я перестала проявлять интерес к происходящему, лишь целыми днями смотрела в камин да перечитывала цитаты на стенах. Внутри зияет пустота, где нет места даже для траура, ведь мой Грегори погиб еще пять лет назад — когда алый взгляд демона впервые вонзился мне в душу. Для чего тогда были все мои муки? Чего ради я предала свою веру? Чем я лучше отчаянных глупцов, которые платят шарлатанам за воскрешение почивших? Моя авантюра не могла завершиться иначе. «Ибо он лжец и отец лжи». И ради этой лжи я себя погубила… Променяла последние недели, что могла провести с любимым, на призрачную надежду растянуть отпущенное нам время. Но законы Мироздания оказались нерушимы.
На стол рядом со мной бахнулся чан с тушеным мясом. Время ужина. Еще один день растворился в бессмысленности. Каждый мой день отныне таков. И если я выберусь, если дерзну осквернить память Грегори, доказав, что он сам себя отравил… то что делать дальше? Влачить остаток жизни отмаливая грехи? Посвятить себя новой призрачной надежде?
Запах говядины наполнил камеру, все мои соседки стянулись к столу. Глядя на поставленную передо мной миску, я не испытываю ни голода, ни тем паче аппетита. Рядом присаживается детоубийца — меня всю передергивает… надеюсь, ее казнят. Не притронувшись к еде, я встаю и отхожу к окну, ведущему в голый тюремный двор. Начинает накрапывать. Кто-то оставил Евангелие на ветхой табуретке.
Прикрыв глаза и положив руку на переплет — который отчего-то не прожег мне пальцы до костей — я монотонно пропеваю:
— Именем Господа Вседержителя клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.
Уголок моего рта нервно дергается вверх: мысль о чистосердечной исповеди перед лорд-мэром, судьей, прочими господами в париках да зрителями, забавы ради заплатившими за проход в зал суда, по-своему смешна даже в моем состоянии. Я окидываю их беглым взглядом и опускаю глаза на отделяющий меня от всего мира барьер. Лишь теперь я вдруг осознала, что здесь могут находиться знакомые мне люди: соседи, дальние родичи, старые друзья Грегори, новые друзья Зегала, работники театра, приятельницы, которыми я стала пренебрегать после венчания… Как бы ни были подавлены мои чувства, я не готова взглянуть в лица тех, кому мы с Грегори были не совсем безразличны.
Благо мое слушание продлится недолго.
— Миссис Энн Дэвис, — голос судьи сух, как шелест перебираемых им документов, — двенадцатого марта сего года вас арестовали по обвинению в убийстве вашего супруга Грегори Артура Дэвиса. Признаете ли вы себя виновной?
— Да, милорд, признаю, — безучастно, но четко отвечаю я, разглядывая следы от ногтей на поверхности ограждения. По залу проносятся шепотки.
Сказать, что судья проявил удивление, будет сильным преувеличением, но пауза перед следующим вопросом наводит на мысль, что он ожидал попыток защищаться.
— Хм. Вы признаете, что убили супруга, подмешав ему в напиток смертельную дозу стрихнина, хранившегося в доме для борьбы с грызунами, — умышленно и с полным пониманием последствий?