— Да, милорд, признаю.
— Судя по показаниям вашей прислуги, в последние годы вы заметно отстранились от мужа. Не желаете поведать суду, что между вами произошло и каким образом это привело вас в сей зал?
— Не сочтите за дерзость, милорд, — я решаюсь поднять на него глаза, — но какое значение имеет мотив, если вина и так уже признана?
Нахмурив брови и тряхнув брылями, судья грузно отклоняется на спинку сидения и берется за молоток.
— Тогда у меня нет иного выбора, как приговорить вас к смерти за убийство. Через три дня вы будете отведены к месту казни и повешены за шею до тех пор, пока не умрете. Да помилует Господь вашу душу.
Бах!..
Вздрогнув всем телом от резкого звука, я понимаю, что задремала и выронила из рук тяжелый молитвослов. Поднимаю. Пролистываю. Читать дальше бессмысленно: вечером в крошечное окно под потолком почти не проникает света. Можно попросить свечу, но это дорого и не нужно. Отложив книгу на скамью, я встаю и по привычке хожу из угла в угол, хотя в камере смертников особо не разгуляешься.
Мне повезло, что я едва что-то чувствую: будь иначе, страдания и ужас, напитавшие эти темные стены, окончательно меня бы сломали. Минувшим утром в тюремной церкви надо мной и еще двумя приговоренными прочли заупокойную службу — значит, я уже все равно что мертва. И что ожидает меня по ту сторону? Чистилище? Пламя преисподней? Или, может, перерождение, в которое веруют жители Индии? Порой мне хочется, чтобы их языческие представления оказались истинными, ведь тогда я снова повстречаю любимого и смогу прожить с ним еще одну жизнь.
А вдруг по ту сторону я встречу Зегала? Вдруг он нарочно поджидает мою душу, чтобы вдоволь над ней поглумиться? Посмаковать свою гнусную выходку? Подобному я бы не удивилась: ракалия не упустит возможность оставить за собой последнее слово. Но я на него почти не сержусь: он тот, кто он есть, и не может иначе — жалкое создание, лишенное истинной воли. Иначе поступить должна была я.
Большой Том¹⁵ торжественно провозглашает полночь. Жить мне осталось восемь часов. Вскоре за дверью слышатся шаги, и та отворяется с пронзительным скрежетом.
— Преподобный, — чуть склонив голову, приветствую я вошедшего.
— Дитя Божие Энн, — теплым голосом отвечает он. Тюремный капеллан Джонатан — первый священник на моей памяти, использующий столь велеречивое обращение к прихожанам, но более правильного, как по мне, и не подобрать в этих стенах.
Стражник запирает дверь, оставляя нас наедине. Накинувший поверх сутаны простую черную мантию, преподобный занимает крошечную камеру почти целиком.
— Вы отказались от последнего ужина. Смею надеяться, причина в том, что нынче вы беспокоитесь о духовном, а не о плотском.
— Да. Можно сказать и так.
— Тогда я готов принять вашу исповедь. Садитесь, прошу.
Чуть помедлив, я опускаюсь на край скамьи — капеллан занимает противоположный. С его ростом на таком низком сидении должно быть очень некомфортно, но он держится прямо и с виду расслабленно.
— Давно вы состоите в этой должности? — спрашиваю вдруг я.
— Почти полгода, — отвечает он. Я киваю:
— Так и знала, что вы здесь недавно. Увидев вас впервые на проповеди, я подумала: не может быть таких мягких глаз у человека, который годами выслушивает исповеди убийц.
Улыбнувшись, он поправляет очки.
— Надеюсь, что все же не утрачу этого качества с годами. Заточенным здесь душам как никому требуется утешение.
— Это будет трудно. Но я в вас верю. — Откуда в моем голосе покровительственная нотка? Даже смешно.
— Премного благодарен. Однако мы встретились не для того, чтобы обсуждать мою скромную персону. — В ответ на молчание он добавляет: — Можете не спеша собраться с мыслями — я в вашем распоряжении до самого утра.
Я поджимаю губы.
— Что ж… в конце концов, исповедь проходит пред лицом Господа, а не принимающего ее человека. Один-единственный раз я открою всю правду. Всю. От начала и до конца.
Рассказ получается на удивление ладный: глядя на свои призрачно-белые руки, менее чем за час я излагаю историю, достойную пера жадного до внимания беллетриста, почти без запинок и со всеми необходимыми подробностями.
— …не берусь рассуждать о мотивах и чувствах неотмирных созданий, но видится все так, будто моя непреклонность его оскорбила — хотя подобные мысли очевидно выдают во мне гордыню. Чтобы отомстить и не позволить мне получить желанное, он принял яд незадолго до завершения сделки, формально не нарушив ее условий: ведь стрихнин убивает не сразу, и Грегори погиб, когда демон уже покинул его тело. Я же не выдержала груза вины и решила принять кару за свои прегрешения. — На время в камере воцаряется тишина. — Полагаете, я выдумываю, преподобный? — Я поднимаю глаза, но распознать выражение его лица в окончательно сгустившейся тьме не могу.