— Нет, дитя Божие, — его голос остается мягким и ровным, — я вижу, что вы говорите с верой в собственные слова. Однако позвольте полюбопытствовать: вы обсуждали свои сложности… — он заминается.
— С врачами? — догадываюсь я и устало посмеиваюсь. — Считаете, я не в себе... Только не говорите, преподобный, что не верите в демонов.
— Я верю, что в реальной жизни дьявольские искушения не столь буквальны — они таятся в обыденном, воздействуют на наши слабости и, нащупав особо уязвимое место, могут вызвать болезни разума. Например, впавший в отчаяние от тяжелой хвори музыкант мог возомнить себя кем-то иным — кем-то сильным, лишенным страха и невосприимчивым к недугам плоти. Обретя уверенность и волю к жизни в ложном чувстве неуязвимости, он даже мог бы пойти на поправку.
— А его жена, также впавшая в отчаяние да еще согрешившая тягой к оккультным знаниям, могла бы поверить в его новую сущность.
«…столь удачно проявившуюся аккурат после свершения ею запретного ритуала, о котором муж не мог знать», — с беззлобной иронией добавляю я про себя.
— Что поставило бы обоих на путь ереси, — подводит пастор итог рассуждению, которое мне нет смысла оспаривать.
— Надеюсь, вы не станете делиться ни с кем своими мыслями: из них следует, что мужа я не убивала, но виселица, как по мне, предпочтительней Бедлама.
— Даже если бы я пренебрег тайной исповеди — чего я не сделаю ни при каких обстоятельствах, — приговоры суда, увы, так просто не меняются, еще и в самый последний момент. Вы ступили на путь, который придется пройти до конца.
Я киваю, слегка отклоняюсь назад, коснувшись затылком стены, и полной грудью вдыхаю затхлый воздух неволи. Удивительно, но беседа с добрым пастором, пускай и усомнившемся в моем душевном здоровье, как будто ненадолго меня возродила. Не уверена, лично в нем ли причина или мне не хватало возможности поговорить хоть с кем-то искренне, или же просто такова сила исповеди.
— Благодарю, преподобный. Мне больше нечего добавить.
— Уверены?
— Да.
— Тогда пусть Господь смилостивится над вашей душой.
Капеллан свершает крестное знамение и, наклонившись, шепчет мне на ухо:
— Я обещал ему бутыль хорошего портвейна, если все закончится быстро.
Удивленная, я скашиваю взгляд на ждущего у двери мужчину, чей фотопортрет встречала когда-то в газете.
— Благодарю, преподобный, — отвечаю также шепотом, — это неожиданно милосердный поступок. Хотя б-будет жаль разочаровывать зрителей, — шутка сходит с сухих губ непроизвольно и нервно, храбриться и изображать улыбку я даже не пытаюсь.
Уильям Калкрафт, официальный палач Лондона и Мидлсекса — известный сторонник метода «короткого падения», длины веревки при котором не хватает для перелома шеи; чтобы ускорить гибель бьющегося в агонии висельника, а заодно позабавить пришедших на казнь, Калкрафт начинает тянуть того за ноги, повисает на его теле или вовсе прыгает ему на закорки — такие представления полюбились публике и сделали палача знаменитым на весь Лондон. Однако вряд ли такое непотребство допустимо в отношении едва одетой женщины — значит, мне уготована простая, но мучительная смерть от удушья. Слава богу, что добрый капеллан принял меня за блаженную и постарался облегчить мое наказание. Кротко улыбнувшись, он кивает палачу — тот приближается с полным безразличием, твердой рукой берет меня под локоть и молча выводит из «холодной комнаты» — помещения для подготовки осужденных к казни.
Все время заключения смерть казалась мне чем-то заслуженным, притом не больно пугающим — черт подери, почти что желанным! — однако теперь, когда я по-настоящему осознаю ее близость, все мое тело трясет от озноба, ноги размякли и еле переставляются, связанные за спиной руки онемели, а тяжесть в животе и груди сперва выкрутила, потом будто в кашу расплющила внутренности, — все, кроме сердца, что колотится с такой силой, словно пытается растратить положенные ему в этой жизни удары.
Мне незачем жить, но и гибнуть, как оказалось, не хочется. Неужели всего этого можно было избежать? Если б я только защитилась в суде… Если б я могла обратить время вспять, сколь многое я постаралась бы исправить! Каждый новый день я встречала бы с глубокой благодарностью, лелеяла и хранила бы каждую минуту, каждый свой миг на грешной земле. Если бы… Если б…
Мы вдруг оказываемся в залитом солнцем дворе. Не знала, что бывает так много света. Что весна может так сладостно пахнуть. Ослепленную и сбитую с толку, меня сажают в повозку, что традиционно доставляет смертников к помосту, пускай ныне тот расположен перед самыми вратами тюрьмы. Когда повозка, скрипнув, трогается, мой ужас и все его проявления усиливаются втрое, а кожа покрывается холодной испариной. Зажмурив глаза, я запрещаю себе глядеть по сторонам.