И все же, как хорошо, что это был лишь сон. Переживу.
Солнечные лучи пробиваются сквозь окно, за которым щебечут птицы, еще не улетевшие на юг. Это даже и не похоже на середину октября – это атмосфера прекрасного весеннего утра. Хочется улыбнуться. Так я и поступаю.
Осознание того, что в нашей землянке не было окна, приходит неожиданно.
Я вскакиваю.
Где я нахожусь?!
Глазами ищу свою винтовку, но в этой крошечной комнате под самой крышей нет почти ничего – только я, старая кровать, немного паутины по углам да солнечный свет.
Мои ступни обжигаются о холодный пол. Из одежды на мне нет ничего, кроме белой сорочки и белья.
Рядом с кроватью на полу стоит жестяная кружка с чистой водой.
Беру ее в руки и принюхиваюсь к ее запаху – ничего настораживающего не замечаю. Это хорошо, потому что меня мучает жажда. Выхлебываю воду без остатка.
Бесшумно ставлю кружку на место и тихо крадусь к маленькому чердачному окну в стене. Старые деревянные половицы предательски скрипят под моими ногами, выдавая меня. Ускоряю шаг, быстро достигаю окна и осторожно выглядываю.
Солнце светит мне прямо в глаза, но это мне не мешает разглядеть грунтовую дорогу. У дороги – огромный дуб, стоит за маленькими белеными хатами с соломенными крышами. Всюду яблони и груши.
По улице снуют русские люди. Детей не вижу, но слышу их веселые голоса. Немцев тоже не видно, но у одного крыльца я замечаю немецкий мотоцикл.
С такого расстояния мне трудно разобрать номер, но главное, что я могу разглядеть его индекс: WH*. Вермахт. Хорошо, что не СС.
Я уже бывала здесь. Это Большой Дуб. Несложно догадаться, почему у этого поселка такое название.
Одна мысль меня радует: Большой Дуб – хутор Веретенино. Совсем недалеко от расположения отряда находится.
Но как я здесь очутилась? Почему я здесь?
Гоню прочь предположение, появившееся в моей голове. Не хочу верить, что то, что я посчитала сном, в действительности им не было.
Не верю, отказываюсь верить.
Саша жив. Мне все приснилось.
Тугая повязка под рукавом на моем плече, характерная слабость в правой руке и легкое головокружение говорят об обратном. Нет, это еще ничего не значит. Еще рано для выводов.
И все же пора что-то делать.
Выбора у меня нет. Нужно спускаться.
Вряд ли тот, кто перевязал и положил меня здесь, желает мне зла, но я должна быть начеку. Кто знает, чей это дом, и кто в нем живет? Кто знает, чего от меня хочет его хозяин?
Беру кружку с собой. Не самое грозное оружие, но кровать-то я не донесу. В конце концов, лучше по затылку кружкой кромсануть, чем голой ладонью.
В мои босые ступни впиваются занозы, пока я спускаюсь по лестнице. Терплю. Прислушиваюсь – в доме тихо. Лишь доски ветхой лестницы поскрипывают под моими шагами, предупреждая кого-то, кто может быть внизу
Предчувствие сковывает мое тело, но я не останавливаюсь. Спустившись, оказываюсь в скромно обставленной деревенской комнате с печкой.
Никого.
Прохожу дальше. Выхожу из-за угла и, вздрогнув, застываю на месте.
За столом сидит немец.
В этот раз на нем нет фуражки, но я все равно узнаю его — это тот офицер, с которым я столкнулась в Михайловском. И хотя сегодня я не нахожу на его груди Железного креста, во второй петлице его мундира видна орденская лента цветов флага Третьего рейха. Не обозналась.
Его губы плотно сжаты. Он не двигается. Так же, как и я. Лишь желваки на его высоких скулах шевельнулись, а потом замерли в этом напряженном положении.
Я словно бы смотрю в дуло пистолета. Его цепкие голубые глаза впиваются в меня с такой настойчивостью, что, мне кажется, он может рассмотреть во мне ту, кем я являюсь.
Моя вина. Если бы я двигалась непринужденно, тогда бы этот фриц ничего не заподозрил. Всем известно, кто ходит на полусогнутых – это самый верный способ обратить на себя нежелательное внимание.
Каждое мое движение, каждый мой взгляд кричали о том, что мне есть что скрывать. Так я бы не смогла одурачить даже случайного наблюдателя, не говоря уже о зорком глазе немецкого офицера, сумевшего дойти до Курска в этой безжалостной войне.
Пускай мне это будет уроком. Если только выберусь отсюда живой.
Из-за стола я не вижу его рук. Думаю, одну из них он держит на рукоятке пистолета. На его месте я делала бы так же.
Воздух такой хрупкий, что может треснуть, а если нет – тогда могу я.
Мы не спускаем друг с друга бдительных глаз.
Кому-то поза офицера могла бы показаться расслабленной, но я вижу – он готов к атаке. Каждая мышца его тела напряжена.