Он не отводит взгляда, словно опасается, что я брошусь на него, как только он перестанет читать мои эмоции: пока он смотрит мне в глаза, он видит, что я сомневаюсь и боюсь. Если решусь атаковать его, он успеет увидеть это в моих глазах.
Остерегается только лишь потому, что еще не знает о том, что у меня на вооружении – одна жалкая кружка. Для него я выгляжу беззащитной, но под моей одеждой может быть спрятано что угодно.
Он медленно поднимается со стула и делает шаг ко мне. Я не двигаюсь с места.
Он все еще осторожничает, но с каждым шагом становится все увереннее. Смотрит на меня взглядом охотника, дождавшегося появления волка. Я этого не выдерживаю и отшатываюсь назад. Теперь он убежден в том, что контролирует ситуацию.
Намеренно показываю ему свою слабость – излишне уверенный вид даст ему больше поводов думать о природе моего поведения. Если и дальше буду смотреть ему в глаза, брошу ему вызов. А так может хоть примет меня за обычную напуганную девчонку, как в прошлый раз.
И все равно – не могу унять волнение. Чем фриц ближе, тем чаще и порывистей вздымается моя грудь. Он видит это и приближается медленно – то ли боится меня спугнуть, то ли размеренностью движений показывает свою власть.
Замирает в метре от меня и закрывает кожаную кобуру от парабеллума*.
Моя рука нервно мнет подол сорочки. Глаза опускаются вниз. Я гляжу на его начищенные сапоги, в одну точку, только бы не дать ему прочесть правду в моем взоре.
Внезапно дверь открывается.
— Ты проснулась уже! — восклицает незнакомый женский голос, и я поднимаю голову.
На пороге стоит красивая девушка лет двадцати с вьющимися русыми волосами и младенцем на руках. На плече у нее висит авоська с яйцами.
Секунду я нахожусь в растерянности, а потом как можно обыденнее отвечаю:
— А ты попробуй поспи, когда солнце так в глаза бьет!
Но, несмотря на весь этот цирк, немец не отводит от меня взгляда ни на секунду. Появление хозяйки ничуть не заинтересовало его. Он продолжает смотреть на меня в упор. Кажется, будто этим он говорит мне – я знаю, что ты меня дуришь.
Я делаю вид, что не замечаю этого, и обхожу его – иду к девушке, которая уже протягивает мне ребенка со словами:
— Понянчи племяшку тогда, а я займусь нашим гостем.
Я принимаю маленькую девочку – на вид шестимесячную – из ее рук, прижимаю к груди и принимаюсь говорить ей всякие наивные слова. Сюсюкаюсь с ней, улыбаюсь, а сама внимательно слушаю.
— Хотите еще чего-нибудь, лейтенант Кирхнер? — спрашивает девушка у офицера дружелюбным и очень похожим на искренний голосом. — Может Вам с собой чего дать, у меня там...
— Нет, спасибо, — отвечает он холодным тоном, быстро надевает фуражку и, будто нарочно стараясь не смотреть ни на девушку, ни на ее ребенка, твердым офицерским шагом выходит на улицу.
Дверь громко захлопывается за ним.
Я тут же перевожу взгляд на девушку и шепотом спрашиваю:
— Что ему было нужно?
Она вздыхает, утирает лоб тыльной стороной ладони и, поставив руки на пояс, отвечает:
— Боюсь, что ты.
Догадываюсь, почему. Если я права, то совсем дело дрянь.
Несколько секунд мы обе молчим. Затем девушка подзывает меня к себе рукой и говорит:
— Подойди.
Мы садимся на скамью рядом с печкой. Я возвращаю ребенка, и девушка рассказывает, почти шепотом:
— Тебя Ефимыч нашел. Сразу догадался, что к чему, позвал меня. У меня отец врач, учил меня всякому. Я пулю вытащила, раны перевязала. Все как отец учил. Хорошо, что у тебя с собой медикаменты и марли были, они мне очень пригодились.
Мне кажется, что в моем сердце какой-то паразит выгрыз огромную дыру.
Противиться правде не было больше никакого смысла да и не представлялось уже возможным: это был не сон. Нет больше моего любимого. Погиб Сашка, погиб.
Боль потери неожиданно сковывает меня, но я не позволяю себе провалиться в скорбь. Я еще успею как следует оплакать смерть Саши, а сейчас не время, иначе подведу его.
Девушка продолжает:
— Ворониным тебя спрятать негде было, так что я тебя у себя на чердаке положила. Помнишь что-нибудь из этого?
Я качаю головой.
— Немудрено, у тебя два дня жар был. Вчера только начал спадать, я уж боялась даже, что не выкарабкаешься.
Два дня! Вчера начал спадать! Сколько времени я здесь пробыла?
— Какое сегодня число? — спрашиваю я.
— Семнадцатое.
Семнадцатое! Семнадцатое октября! Сколько времени я потеряла!
— А с немцем что? — задаю вопрос, который сейчас волнует меня больше всего.
— Он сразу меня насторожил. Сдержанный очень, не хохмил совсем. Давно я таких не видала. Обычно фрицы тут хоть немного на людей смахивают – шутить пытаются, заглядываются, улыбаются. Этот нет. У этого что-то эдакое на уме. Я его за стол усадила, еды наложила, за яйцами вышла на минуту, а он уже уходит. Больно странно. Они обычно не спешат никуда, а этот не доел даже.