— А приходил-то он зачем? — напоминаю ей я.
— Сначала представился и просто сказал, чтобы я его накормила. А пока я еду носила, спросил, не видела ли я партизан или кого подозрительного.
Повезло, что у сорочки этой рукава длинные, иначе он увидел бы повязку и обо всем бы догадался. Расстрелял бы меня прямо здесь или замучил до смерти.
— Где мое оружие? Документы, которые со мной были?
— Винтовки и гранаты я в подвале под половицами спрятала. Какие-то немецкие бумажки и жетон вместе с ними положила.
— Жетон? Только один? А второй?
— Мы у тебя нашли только один...
Надо думать, второй я обронила, пока шла. Плохо, очень плохо, зря я их взяла. Лучше б закопала где-нибудь. Если жетон найдет кто-то из фрицев...
И тут меня осеняет: вот почему этот офицер здесь. Жетон уже нашли. А может и трупы.
Сохраняю спокойствие. Жетон сам по себе никаких ответов не дает и ни на кого не указывает. Два фашистских трупа тоже. Немцы не смогут узнать, кто это сделал. Если только...
— А где мой аусвайс? — спрашиваю я.
Девушка хмурится:
— А, я не сказала? Там же, где все остальное – под половицами.
Слава Богу. Значит, не смогут они меня найти. Разве что им деревья расскажут. В чем сомневаюсь. Не станут русские деревья помогать фашистам.
— Меня, кстати, Настей зовут, — представляется девушка. — А это дочь моя, Варя.
Я не представляюсь в ответ. Ни к чему ей знать мое настоящее имя, лишней опасности ее подвергать я не буду.
— Спасибо вам, Настя, за все. Советский Союз вашей помощи не забудет. А теперь пойду я, задерживаться мне нельзя.
С этими словами я встаю со скамьи, но Настя меня останавливает:
— Ты что, сдурела! Дождись, пока немцы из села выйдут. В сумерках пойдешь. Ишь чего удумала! Сейчас идти...
— А что, много их здесь?
— Нет, только этот лейтенант и еще несколько человек с ним. Дождись их ухода да пойдешь. А пока поешь – тебе сил набираться надо.
Настя указывает на тарелку, поставленную для офицера.
Это правда. Силы мне нужны. После двух дней, когда мое тело отчаянно боролось со смертью, я чувствую себя совершенно ослабленной. Это беспокоит меня куда больше, чем ранение. Я голодна настолько, что уже и не чувствую голода.
Поесть надо. Иначе до отряда могу и не дойти.
Не шибко приятно доедать за фашистом, но на войне и за крысами иногда приходится, так что я не привередничаю. Того, что оставил офицер, мне бы хватило, но Настя подливает мне еще супа и приносит молока, чтобы я как следует наелась.
Сменив мне повязку, Настя берет Варю и отходит в соседний дом – к Акулине Андреевне, своей матери. Перед уходом она оставляет для меня теплые вещи, добротные кирзовые сапоги и свежее белье.
Состояние у меня, по ее словам, хорошее, только пока еще ослабленное. Говорит, иду на поправку. Отлично.
Схватив в охапку все оставленные мне вещи, бегом спускаюсь в подвал. Там быстро сменяю белье, надеваю рубашку, юбку, телогрейку, наматываю портянки, натягиваю сапоги.
Никто не может знать наверняка, уйдут ли немцы сегодня. А вдруг они неделю здесь простоят?
Но, даже до вечера, ждать я не могу. Я и так пробыла здесь два дня.
Принимаюсь искать то место в полу, где Настя спрятала винтовки и документы, но наверху вдруг раздается скрип входной двери. За ним следует грубое немецкое:
— Alle raus!
«Все на выход!»
Быстро шмыгнув в самый темный угол подвала, я прижимаюсь к холодной стене. Мои пальцы тут же оказываются запутаны в старой дряблой и новой липкой паутине, на лицо падает паук. Не издаю ни звука. Я не дам себя обнаружить.
Топот тяжелых ботинок по доскам наверху говорит мне, что немец пошел по комнатам. Он повторяет:
— Ich habe gesagt, alle raus!
«Я сказал, все на выход!»
Судя по голосу, этому лет восемнадцать, и он очень рад, что может обращаться в таком тоне хоть к кому-нибудь.
Слышу – идет в мою сторону. Наверное, заметил открытый подвал. Задерживаю дыхание.
К моему счастью, фриц не спускается – лишь заглядывает внутрь. Обзор ему открывается не слишком выгодный – стоя наверху, он не может увидеть меня.
С улицы кто-то кричит ему на немецком:
— Давай сюда, Пауль! Всех собрали уже!
И он уходит.
Похоже, в деревне какое-то собрание. Хороший шанс уйти незамеченной. Нужно спешить.
Я смахиваю паука с лица и, наступив на соседнюю половицу, ощущаю, что она пошатывается под сапогом. Присаживаюсь на пятки, дрожащими от волнения руками снимаю доску и откладываю в сторону.