Одно ясно – они никому не дали шанса опомниться.
Нужно выбираться.
Я сжимаю зубы от гнева. Слышать доносящиеся из центра поселка крики становится невыносимо, но у меня нет выбора. Я не должна выдать себя.
Вскоре моя позиция становится небезопасной – немцы сворачивают ко двору Настиной хаты, и мне приходится сменить укрытие.
Через полминуты я вновь вынуждена переместиться. Эсэсовцы подходят все ближе, смыкая кольцо, будто намеренно загоняя меня вглубь поселка – туда, откуда доносится плач.
Последнее свое укрытие я обретаю в стоге сена в самом центре деревни.
Здесь, утром 17 октября 1942 года, на моих глазах разворачивается страшное преступление против человечности.
Позиция позволяет мне видеть выстроенных перед фашистами людей и нескольких немцев. Среди них – нацист Шпренгель. С совершенно скучающим видом он крутит яблоко в руках. Рядом с ним – мужчина, одетый в такую же форму, но незнакомый мне.
По их важным рожам я понимаю: они возглавляют эту расправу.
Здесь же бургомистр Козлов. Сукин сын и изменник. Он многих наших людей в Михайловском повесил.
Рожи Дерябкина и Шеверева тоже здесь. А как еще. Ни одной расправы без этих подлюг не обойдется. Предатели русского народа, они отличились неведомой жестокостью и возглавили полицейские отряды.
По правую руку от Козлова стоит полицай Говядов. Мерзопакостная крыса. Руки у него по локоть в крови соотечественников. За это он в полиции высокую должность получил.
Веревка по этим подонкам плачет.
У меня спирает дыхание, когда я замечаю Настю. Она лежит на земле с чуть прикрытыми глазами и разметавшимися по земле волосами. Даже убитая, она прижимает к груди маленькую Варю. Не отпускает.
Варя не шевелится, пеленки ее красны от крови. Эти кровожадные псы не пожалели даже грудного младенца.
Рядом с ними лежат еще два расстрелянных мальчика лет шестнадцати, старик и три женщины. Одна из них беременная. Даже с большого расстояния я вижу, что ей выстрелили в живот – крови там немерено.
Там же валяется растоптанная буханка свежего хлеба.
Подступившие слезы начинают щипать мне глаза.
Вдоль выстроенных в ряд еще живых людей медленно прохаживается лейтенант Кирхнер – тот самый офицер. Жесткий, непреклонный взгляд его холодных глаз скользит по лицам людей, не задерживаясь ни на одном. Он словно высматривает себе противника для смертельного поединка.
Неожиданно две маленькие детские ручки из толпы поднимаются вверх и обхватывают его ладонь. Кирхнер вздрагивает и оборачивается на белокурую девочку лет четырех, держащую его за руку.
Она молча глядит на него широко раскрытыми круглыми глазками, хлопает мокрыми от слез ресничками и вдруг выговаривает:
— Не стреляйте нас, дяденька!
Долю секунды на его суровом лице отражается нечто похожее на стыд. Затем он вырывает руку из ладошек ребенка, быстро отводит глаза и с застегнутым выражением продолжает осматривать толпу.
Стоит ему отойти, эсэсовец с автоматом приближается к девочке.
— Нет, прошу вас! — кричит стоящая рядом с ней молодая женщина и закрывает девочку собой. — Побойтесь Бога! Будьте же людь..
Звучат четыре выстрела. Кирхнер замирает. Его кадык дергается.
Шпренгель издает смешок.
— Ваша совесть кровоточит сильнее, чем их головы, герр обер лейтенант, — говорит он ему по-немецки, явно издеваясь, и с громким хрустом откусывает яблоко. — В таком случае Вам не стоило сюда приходить.
Кирхнер игнорирует это замечание. Он доходит до конца строя, разворачивается на каблуках своих сапог и отчеканивает:
— Ее здесь нет.
О чем бы он ни говорил, его слова приговаривают этих людей к смерти.
Повисает короткая пауза.
Слезы застилают мои глаза, я едва вижу сквозь их пелену. Пальцы сами собой сжимают гашетку Сашиной винтовки. Дрожа всем телом, я прицеливаюсь. Если выстрелю сейчас, прострелю ухо Шпренгелю и успею уложить кого-нибудь еще до того, как меня схватят.
Убив Шпренгеля, я не остановлю эту резню, но, по крайней мере, один из них заплатит за нее своей кровью прямо сейчас.
Они не заслуживают нашей жалости.
Я могу забросать их гранатами. У меня их целых три.
Они убьют меня. Я не боюсь смерти. Пусть они убьют меня, пускай они убьют меня. Все лучше, чем смотреть на это.
Вытаскиваю лимонку и готовлюсь выдернуть чеку.
Что-то меня останавливает.
Я не вправе погибнуть таким образом. Я должна добраться до отряда или погибнуть, исполняя свой долг, но не жертвовать собой. Только не сегодня. Не тогда, когда могу что-то изменить.
Эти люди обречены. Я ничем не могу им помочь – могу лишь умереть вместе с ними, но я не вправе. Я должна попытаться выжить. Если сделаю это, мне удастся кого-то спасти.