Мне трудно уговорить себя, но я снимаю свой палец с пускового крючка. Я не должна умереть раньше, чем донесу сведения. Не должна позволить чувству мести ослепить меня. Не должна совершить ошибку. Иначе подведу всех их.
Лениво жуя свое яблоко, Шпренгель проходится по толпе равнодушным взглядом и приказывает:
— Огонь.
Стоящая с краю старушка едва успевает перекреститься – в следующее мгновение она падает мертвая, с пулей в груди.
Такое уже бывало прежде. В марте они вместе с полицией делали облаву на партизан: партизан не нашли, зато сожгли тринадцать поселков соседнего района и расстреляли их жителей. Месяц назад полицаи сожгли Студенок, в начале сентября – Брянцево.
В соседней Брянской области тоже много подобного происходило. Там много деревень вместе с их жителями сожгли.
За год войны многие пострадали на Курской земле. И не сосчитать, сколько советских граждан зверски замучили эти душегубы.
А сколько девушек увели в тыл... Лучше бы эти девушки умерли. В земле лучше, чем у немцев в плену.
И вот беда пришла в Большой Дуб. Эти люди расплачиваются за то, что помогали партизанам и не выдавали наши тайны. Эти люди – герои. Они погибают за нашу Родину.
Дедушка лет шестидесяти мужественно закрывает собой свою семью, словно истинно верит в то, что это еще может их спасти.
Может быть, это и есть Ефимыч, который нашел меня и принес сюда, чтобы спасти.
Автоматы фашистов изрешечивают его и его семью через мгновение после того, как я успеваю об этом подумать.
У меня скручивает внутренности, мне не хватает воздуха, я еда ли дышу.
Женщина лет сорока стоит, воздев очи к небу. Она словно не слышит того ужаса, что происходит. Ее бледные губы беззвучно шевелятся в молитве. Руками она обнимает своих детей – девочку лет трех и мальчика лет десяти. Они прижимаются к ней, держа ее за юбку.
Из-под насупленных бровей мальчик глядит на дула эсэсовских автоматов, направленных прямо на них. Во взгляде этом – весь гнев и вся храбрость русского народа.
Немцы потому-то и убивают наших детей – из подлого страха. Боятся, что из них вырастут воины-мстители за все их безмерные злодеяния на нашей земле.
Но мы прочно знаем, что мщение придёт гораздо раньше.
Рядом стоит русый парень годов семнадцати. Его рука лежит на плече старой матери, второй он прячет за собой своих сестер. Он смотрит на фрицев не мигая, держит высоко свою гордую голову.
Темноволосая девочка рядом тихо плачет, но стоит прямо и не отводит взгляда от своих палачей.
Я затыкаю себе рот ладонью, чтобы не зарыдать во всю глотку , когда фашисты разряжают в этих храбрых детей диски своих автоматов.
Они стреляют в них куда дольше, чем нужно для того, чтобы убить человека.
Я чувствую, как внутри меня что-то ломается.
Всего нескольких выстрелов было бы достаточно. Но эсэсовцы на нас никогда не жалеют патронов. Они из своих автоматов хлещут, что дождем поливают.
Нет, не люди это. Не люди.
Мне хочется закричать им, чтобы они знали – это варварское, злое и жестокое кровопролитие ничего не меняет! Они убивают людей, но ничего не смогут изменить – ничего! Им все равно не победить!
Этим они лишь взращивают в нас чувство ненависти к самим себе, только растравливают нас, провоцируют, заставляют нас желать ужасных вещей.
Все внутри меня горит, дребезжит от гнева, я пылаю неведомой мне прежде ненавистью к этим ублюдкам. Мы им этого не забудем и не простим. Всех до единого, всех их ждет неминуемая расплата за то, что они делают с нашими матерями, отцами, братьями, сестрами, детьми.
Смерть никогда не была доброй, я это знала. Она хватала, где могла, забирала людей, которые были слишком молоды, слишком наивны и невинны.
Но кто же из нас мог знать, как преданно ей могут служить наши соседи.
Что у них за договор? Чем она их вознаградит за то, что они делают за нее грязную работу? Она им пообещала, что их не заберет?
Даже если так, стоит ли того такая жизнь? Стоит ли того хоть что-нибудь?
Эсэсовцы дают очередь, затем вторую, третью. Люди валятся, как подкошенные, округа оглашается раздирающими душу криками. Все это смешивается в один страшный гул и сводит все живое с ума.
Кажется, даже трава скрючивается от ужаса, вянет, иссыхает. Все вокруг кричит, вопит голосами ада. Хочется заткнуть уши и не слышать. Провалиться под землю – только бы не знать, только бы не видеть этого!
Через минуту все было кончено.
Начиненные пулями растерзанные трупы стягивают в кучу и поджигают.
Мои зубы сжимаются от злости, когда я слышу как какой-то фриц говорит: