— Эти русские горят так, будто они не из мяса, а из соломы!
Я стараюсь не смотреть на костер, но запах горящих тел доносится до моего носа.
Этот неотвязный запах мы донесем до Берлина. Берлин ответит за все.
За свое мужество эти люди уже вознаграждены. Они погибли смертью храбрых, их будут помнить, чтить и уважать многие поколения потомков.
А эти шакалы сдохнут, и никто их не будет помнить, никто. Будут помнить только их преступления и никогда, никогда не простят.
Даже дуб – даже дуб! – эти гады не хотят оставить этому месту. Они вооружаются топорами и принимаются рубить его.
Этот исполин стоял здесь до того, как отцы их предков появились на свет. Он им не покорится.
Когда и для них это становится очевидным, они обливают его бензином у самого основания и тоже поджигают.
Бравые германские уберменши воюют против Советского Союза, расстреливая грудных младенцев и поджигая шестисотлетние деревья. Чем будут гордиться их потомки?
Тут Дерябкин напоминает о спрятавшихся в погребе женщинах с детьми. Их немедленно забрасывают гранатами.
— Эй, из погреба хоть трупы притащи сюда! — кричит один немец другому.
— На кой черт? Они и так сгорят, когда будем жечь деревню, — отвечает ему тот.
Завершив свое грязное дело, все немцы вместе с полицаями заходят в один из домов – по-видимому, чтобы обсудить свои дальнейшие действия и отпраздновать успех операции.
Времени нет. Я решаюсь.
Тихо встаю, обхожу стог сена и вот уже было бегу к лесу, но вдруг отшатываюсь, поднимаю руки вверх и замираю.
На меня смотрят черный зрачок офицерского парабеллума и холодные голубые глаза лейтенанта Кирхнера.
Глава 6
Мне не уйти. Он выстрелит, как только я шелохнусь. Даже до винтовки дотянуться не успею.
Я смотрю ему в глаза. Не отведу взгляда, когда он разрядит в меня свой пистолет. Пусть знает – мы не боимся смерти.
— Komm schon, fritz. Tu es. Schieß! (нем. Ну давай, фриц. Сделай это. Стреляй!) — произношу сквозь стиснутые зубы. — Es ist mir eine Ehre, mit diesen tapferen Männern zu sterben. (нем. Для меня честь умереть с этими храбрецами).
Лицо Кирхнера почти не меняется в выражении. Он лишь слегка приподнимает брови и, не отворачивая от меня дула пистолета, с тенью лукавой улыбки произносит:
— Sehr gut. (нем. Очень хорошо)
Возможно, это его солдат мы убили в лесу. Наверное, это приятно – быть тем, кто так скоро нашел виновного. Я не смогла его провести. Ему есть чем гордиться.
В его глазах в этот момент искрится удовлетворенное мужское самолюбие.
Хоть я и была готова умереть с того самого дня, как вступила в ряды партизан... Наверное, мне все-таки страшно. Не знаю, чего я боюсь сильнее: того, что ждет после смерти, боли или того, что мне придется признать, что я не справилась со своим заданием.
Какая ирония: всего пару дней назад, в минуту слабости, я злилась на смерть за то, что она сохранила мне жизнь.
В тот день я заставила себя встать, чтобы служить Родине, а сейчас, заглядывая в глаза своей погибели, под дулом немецкого пистолета, я с удивлением обнаруживаю, что что-то внутри меня еще хочет жить. Именно здесь и именно сейчас я делаю открытие: мое сердце бьется не только ради Родины, но и ради меня самой. Я думала, что лишь долг заставляет меня идти вперед. Теперь я знаю: это не так.
Я хочу вернуться домой. Хочу к маме. К папе, к Леше, к Феде. Хочу вернуться домой, чтобы мы снова стали счастливой семьей. Хочу засыпать в своей постели, зная, что все мои близкие живы и здоровы. Что наступит завтра.
И хоть Сашу уже не вернуть, я до сих пор чувствую надежду внутри. Она не вся выгорела еще.
Надежда на то, что жизнь еще может смиловаться над нами. Прежней ей не стать, нет... никогда... Но она еще могла бы быть хороша...
Не знаю, что это: настойчивое желание жить, или я просто боюсь умереть.
Что бы то ни было, слишком поздно. Я уже погибла.
— Стреляй, гад! — тороплю я по-русски. Не хочу, чтобы моими последними словами были немецкие. — Всё равно отец и родная Красная Армия вам отомстят за нас и за всё!
Но фриц, похоже, никуда не спешит. Он внимательно смотрит на меня, будто ему интересно, что я сделаю дальше. Словно он пришел в зоопарк понаблюдать за поведением детенышей мартышек.
Я не свожу с лейтенанта ненавидящего взгляда. Его это, похоже, только забавляет. Наконец он говорит:
— Waffen auf den Boden. Jetzt. (нем. Оружие на землю. Сейчас же)
Ужасно унизительно, но я повинуюсь. У меня коленки трясутся, я не знаю, чего ожидать.
То, что он до сих пор не выстрелил, может значить что угодно. Возможно, мне представится шанс удрать, а возможно он просто издевается и выстрелит мне в лоб, когда я меньше всего буду этого ждать.