Эти фашисты – звери. Им доставляет особое удовольствие расправляться с безоружными. Они потешаются над мучениями людей с каким-то немыслимым, леденящим кровь в жилах сладострастием.
Положив на траву карабины и Сашину винтовку, я выпрямляюсь. Мороз по коже дерет. Страшно, аж жуть. Без винтовок я чувствую себя совсем беззащитной, жалкой, дрожащей тростинкой.
Под телогрейкой у меня гранаты, но я не успею их даже вытащить, не то что кольцо выдернуть – пристрелит он меня. За ножами в сапоги полезу – пристрелит. Брошусь на него – пристрелит сразу же. Винтовки в моей позиции тоже были весьма бесполезны.
Если бы фриц стоял ближе, был бы шанс, что мне удастся ударить его прикладом по голове.
Но все равно так мне было спокойнее. Когда Сашина винтовка была при мне, я могла хотя бы вообразить себе его присутствие. Это помогало унять дрожь в коленках.
Ветер меняет направление, и вместе с тошнотворным запахом жареного мяса до нас начинает долетать пепел от костра из человеческих тел. Маленькие черные обуглившиеся ошметки пролетают перед глазами, оседают на траве, врезаются в одежду.
Говорят, так пахнет в аду.
Мотнув головой в сторону двери соседнего дома, Кирхнер произносит:
— Komm rein. Schnell. (нем. Зайди. Быстро)
Я не сразу выполняю его команду. Несколько секунд молча смотрю на него, а он – на меня. Эта схватка взглядов длится не дольше десяти и фактически ничего не дает, но, выдерживая время, я хотя бы чувствую, что сопротивляюсь ему.
Так я еще могу оставаться гордой. Ведь крупица русской гордости остается пока при мне.
Кирхнер в свою очередь своим непоколебимым твердым взором говорит мне, что с ним тягаться бесполезно.
Без боя я им все равно не сдамся.
Прежде чем скрыться внутри, я оборачиваюсь на костер. Горит как одна огромная свеча.
Заходя в дом, с порога отмечаю все детали вокруг и высматриваю пути для отступления.
Чтобы сбежать, было бы вполне достаточно ударить его в затылок каким-нибудь тяжелым предметом, но я должна убедиться в том, что он мертв, иначе меня станут искать.
Они в любом случае пошлют погоню, обнаружив его труп, но если мне удастся уйти, они никогда не узнают, кто это сделал. Этот лейтенант – единственный, кто видел меня здесь. Кроме него свидетелей нет. Это упрощает мою задачу. Если он выживет, мне придется куда сложнее. Рано или поздно, он найдет меня. Он ведь уже сделал это однажды. Поэтому он не должен выйти из этого дома живым.
Кирхнер отлично знает, о чем я думаю. Поэтому он не опускает своего пистолета. Это его гарантия безопасности.
Одной рукой он захлопывает дверь и, отряхнув фуражку от пепла, на немецком замечает:
— Это хорошо. Хорошо, что ты по-нашему говоришь. Нам обоим будет проще.
Тон у него такой, что сразу становится ясно – у него ко мне важное дело. У всех немцев к партизанам есть важное дело и много вопросов. Когда же они уже поймут, что ответов на них мы не дадим...
Я стараюсь приобрести как можно более спокойный вид. Выжидающе гляжу на него, перебирая в голове всевозможные варианты действий.
Я решительно настроена убить его, но действовать нужно тихо.
Он сильный и мощный мужчина, в рукопашную мне с ним не справиться. Даже ввязываться нечего.
Я должна действовать осторожно, это в идеале.
У стены рядом с печью стоит ухват. Можно попробовать незаметно приблизиться к нему и, когда лейтенант подойдет ближе, ударить его им по голове.
Стрелять можно лишь в крайнем случае. На звук вся орда примчится, а это мне ни к чему. Если сюда фрицы сбегутся, удрать я не успею – они уложат меня из пулеметов.
Поэтому вариант у меня всего один.
Когда Кирхнер от удара свалится без сознания, я перережу ему горло ножом.
Я ненавижу ножи. Убивать ножом всегда труднее.
Нет, мне его ничуть не жаль. Но воткнуть нож в живую плоть – чьей бы она ни была – испытание не из легких.
Я ненавижу их, всех их ненавижу, но я не такая, как они. Я не могу так хладнокровно убивать. Я потому и ненавижу их, потому что сама не такая.
Стрелять в них намного легче. Стреляя, ты можешь себя обманывать. Ты говоришь себе, что убивает пуля, а не ты. Ты снимаешь с себя ответственность за это убийство.
Но когда толкаешь нож в живую плоть, когда чувствуешь, как она сопротивляется... ответственность за это ты никак не можешь взвалить на сталь. Ты знаешь и всем своим нутром ощущаешь, кто сделал это. Обмануть это чувство невозможно.
Ведь пули ты в тело человека, по сути, не всаживал. Ты их выпустил из своей винтовки, только и всего, а они уже цель нашли. А нож вставляешь ты. Значит, и убийца тоже ты, а не нож.
И никуда от этого не денешься.
Во всяком случае, первостепенная задача для меня сейчас – найти способ завалить его. Она же и самая сложная. Он не дурак, он не спустит с меня глаз и выстрелит, как только увидит, что я к чему-то тянусь.