— У тебя чистой пакли не осталось? — спрашивает Саша, только что вышедший из землянки.
— Все имеется, боец Пономарев, — весело отвечаю я и не глядя протягиваю ему чистую тряпку.
Саша усаживается рядом и принимается сосредоточенно удалять пороховой нагар со своей винтовки, пока я приступаю к смазке своей.
Мы сидим на поваленном стволе под большим вязом, раскидистая крона которого прячет нас от воздушного наблюдения. В дозоре поодаль нас с разных сторон стоят Андрей и Григорий Валентинович, но мы все равно не расслабляемся.
— Знаешь, Ярослава, а я ведь злюсь на тебя, — вдруг говорит Саша, — очень уж сильно злюсь.
Я поворачиваюсь к нему и выдержанно спрашиваю:
— В чем дело?
Вид у Саши мрачный, голос его звучит немного даже обиженно.
— Ты обещала мне, что будешь держаться от войны как можно дальше, — только и отвечает он.
Ну разве у меня был выбор! Как же я могла держать от нее дальше, когда она пришла в мой дом! Папа ушел, Лёша ушел, и ты тоже ушел! Все, кто еще может держать в руках оружие, взяли его! Все, Саша! Какой же ты все-таки глупый!
Вот каковы мои мысли на этот счет. Но как можно спокойнее я отвечаю:
— Я здесь нужнее, чем дома. От меня в разведке больше проку, чем на огороде.
Саша знает, о чем я говорю. Немецкий.
Моя мама была учительницей немецкого в школе и с самого детства обучала нас с братом этому языку. Вряд ли она могла подозревать, где нам это пригодится, но сработало оно отлично. Вышло, что я готовилась к этой войне еще до того, как родился нацизм.
До войны я даже хотела получить лингвистическое образование и работать переводчиком – их в СССР не много, но они ценятся.
Впрочем, теперь все былые планы кажутся мне бесполезными и совершенно не волнуют меня. Даже если вернусь домой живой, не знаю, как буду жить после всего того, что с нами случилось здесь.
На войне, однако же, мои знания ценятся не меньше и, смею предположить, это даже лучшее их применение, чем если бы я сумела стать переводчиком после войны. Повезло, что я знаю именно немецкий, а не какой-нибудь французский.
Я выросла в селе Старшее, куда Саша часто приезжал из Курска, чтобы навестить своих дедушку и бабушку, которые были нашими добрыми соседями. Так мы и познакомились в тридцать первом году.
В нашу первую встречу я была выше него сантиметров на шесть; нам обоим было по восемь лет. Сейчас нам обоим по девятнадцать, и Саша выше меня на две головы.
Тогда он носил дорогую городскую одежду, а сейчас носит военную форму Красной армии.
Мы проводили время вместе, когда он приезжал в село. Я считала его за лучшего друга, но когда нам было по пятнадцать, он посмел все испортить и признаться мне в любви. Этим дело не закончилось – даже не дав мне шанса выразить свое негодование, он поцеловал меня, и этим все испортил окончательно.
На признание отреагировать я не успела, зато сполна отреагировала на поцелуй – оттолкнула его от себя, залепила ему лихую пощечину, накричала на него и сказала, что я – гордая комсомолка, и никакая любовь мне не нужна, а он – дурак.
«Ты дурак, Саша! И еще из-за тебя у меня больше нет друга!»
После этого события мы не разговаривали почти два года. Потом так уж вышло, что мы стали пересекаться и опять стали добрыми друзьями. Я решила, что прошло уже достаточно времени и теперь дружить с ним будет безопасно, ведь наверняка его чувства уже давно прошли.
Но Саша становился мужественнее, я – женственнее. Мы оба взрослели и я стала чувствовать то, чего не чувствовала никогда прежде. Когда нам стало восемнадцать, я поцеловала его сама.
Я поняла, что люблю его и что он не дурак. Это я сама дура.
В мае сорок первого он попросил, чтобы я стала его женой, а в июне ушел на войну.
Я помню этот день во всех красках, словно это было вчера.
Сначала в объявление войны я не поверила. Разве стало бы солнце так ярко светить, если бы началась война? Но потом я проводила на фронт отца и старших братьев, Лёшку и Федю, и тогда поняла: солнцу нет до нас никакого дела. Оно, как и ромашки, – на поле боя не принимает ничью сторону.
К тому моменту, как прощаться пришел Саша, я уже успела все осознать и потому плакала. Погода была такая же, как в день нашей первой встречи, а я смотрела на него, на моего любимого Сашку, и думала, что эта встреча – последняя.
Он уже не был похож на того мальчишку, которого я встретила в тридцать первом: взгляд его зеленых глаз стал глубже, его русые волосы стали темнее, лицо – мужественнее, тело – сильнее, а сердце... Сердце его оставалось прежним. Оно остается таким же большим и сейчас.
Помню, что бросилась ему на шею и зарыдала: