Я почти физически чувствую, как шансы уйти неумолимо ускользают от меня.
Плохо, что я потеряла берет. Плохо, что я потеряла жетон. Но горло себе я перерезала тогда, когда сглупила и попыталась бросить в немца гранату.
Убежать от него я смогла бы, если бы сделала все правильно, но теперь, когда эсэсовцы рыщут здесь в поисках того, кто взорвал сарай...
Одна ошибка за другой... Мне некого обвинить. Лишь я одна ответственна за это.
Я слышу доносящиеся с улицы голоса. Ищут.
Мне не справиться с ними всеми. Я не хочу попасть в плен.
— Убей меня, — шепчу я, глядя Кирхнеру в глаза. — Пожалуйста, убей меня.
Мне впервые удается вызвать на лице лейтенанта удивление и даже некоторую растерянность. Он всматривается в меня, ища подвох, но не находит его.
Дальше все происходит медленно и певуче, словно я застряла под водой. Кирхнер медленно вынимает соломинку из моих волос. Медленно запахивает полы моей рубашки, прикрывая мою грудь. Медленно закутывает меня в телогрейку и ведет к двери, но я судорожно хватаюсь за него, вцепляюсь в рукава его кителя и исступленно начинаю просить:
— Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, пристрели меня здесь!
Я заглядываю ему в глаза, ищу там хоть каплю человечности, но он старается не смотреть на меня.
Я вижу борьбу на его лице. У него было похожее выражение, когда маленькая девочка на расстреле взяла его за руку и просила его пощадить их. А теперь я прошу его убить меня.
По его взгляду я понимаю, что запросила слишком много.
Когда мы выходим на улицу, ему уже не приходится меня подталкивать. Я иду сама. Вижу Шпренгеля. Козлова, Дерябкина, нескольких эсэсовцев и солдат Кирхнера. Они угрожающе вскидывают автоматы при виде меня.
— Я за Вас беспокоился, лейтенант Кирхнер, — говорит Шпренгель. — А Вы, похоже, просто развлекались.
Он кивает на меня и издает смешок.
— Это партизанка, которую мы искали, — отвечает Кирхнер ровным тоном. — Похоже, разведчица. Полагаю, много знает.
Шпренгель хлопает его по плечу:
— Я и не сомневался, что она от Вас не уйдет. Ее граната разнесла тот сарай?
Кирхнер кивает и добавляет твердым голосом:
— Не говорите ничего особенного при ней. Она знает немецкий.
Шпренгель вскидывает брови, зажигая сигарету, и не глядя обращается ко мне:
— Недурно, девчонка. Нам как раз есть что обсудить.
Его голос звучит настолько непринужденно, будто за его спиной не пылает гора из мертвых детей. Он ведет себя так, будто ничего не произошло.
Я смотрю на него из-под насупленных бровей, не веря своим глазам.
— Я ничего вам не скажу, — произношу я сквозь стиснутые зубы.
На это Шпренгель только усмехается:
— Посмотрим-посмотрим.
Затем он поворачивается к эсэсовцам и отдает приказ сжечь деревню до последней печи.
Глава 7
Черный дым огромными столпами поднимается в небо за нашими спинами, пока мы удаляемся от Большого Дуба.
Его убитые жители так и остались там, гореть в куче, меж пылающих домов.
Шпренгель сказал, что дней через пять – не раньше – они пригонят туда подростков рыть могилу.
Не хотят похоронить сразу. Хотят, чтобы жители других деревень увидели, что будет с ними. Большой Дуб ведь находится прямо у дороги – той, что ведет на Курск – мимо много людей проходит, все они своими глазами увидят то, что здесь произошло. Остается только лишь гадать, где это повторится снова...
— Schnell! Schnell! (нем. Быстрее! Быстрее!) — рявкает на меня один из фрицев и ощутимо толкает прикладом в спину.
Я успеваю увидеть крону большого дуба прежде, чем он скрывается в дыму. Облачённый в пламя, он тянет ко мне свои огромные ветви. Я хочу протянуть к нему руки в ответ, но они связаны за моей спиной.
Ох, если бы я могла его вызволить! Этот старый друг русских людей, мудрый отец и защитник, о котором слагали легенды и которого уважали, как живого, он стоял здесь до прихода на нашу землю монгольских полчищ, до прихода Наполеона, до прихода немцев... Неужели теперь он не выстоит?
Мне не верится, что он, этот исполин, может сдаться фашистам. Вот-вот огонь расступится перед ним и уползёт в недра земли, а дуб так и останется стоять здесь на долгие века, укрывая шатром своей темной зелени будущие поколения.
Но дым поглощает его, и невиданная тоска вновь охватывает мое сердце.
«Теперь мы предоставлены самим себе» — почему-то всплывает у меня в голове. Гибель дуба мое естество принимает за утрату заступника на этой земле.
Гоню прочь глупые мысли. Это все ничего не значит.