Может быть, это немцы так думают. Что мы теряем силы, когда они уничтожают наши святыни. Пусть и дальше так думают. Скоро они узнают, что это не так.
А сейчас самое главное, что мы сами знаем, что наша сила живет внутри нас. Ее никакой огонь не возьмет, никакой автомат, никакой фашист.
Немец снова толкает меня в спину и гаркает, чтобы я шла быстрее, но прежде чем отвернуться, я успеваю увидеть, что Кирхнер тоже оглянулся на дуб.
— Там! Смотрите! — кричит один из полицаев, идущих впереди.
Все взгляды устремляются по указанию его руки – к краю дороги – туда, где при виде карателей замерли два мальчика. Один русый, другой черноволосый.
Несколько эсэсовцев подбегают ближе и наставляют на них дула своих автоматов. Им мало крови было сегодня, не наелись еще их пули. Хотят больше, твари.
Мальчики молчат.
Русому на вид лет десять, черноволосому — года на два больше. Оба не шевелятся. Старший сжимает руку младшего и прямым взглядом, тяжело дыша, смотрит в дула автоматов.
— Вы из Большого Дуба? — спрашивает один из полицаев.
Старший кивает.
— Убили вы нашу маму, да? — хмуро произносит он, и по моей спине пробегают мурашки.
Никто ему не отвечает.
— Что с ними делать? — произносит вслух один из немцев, оглядываясь на Шпренгеля, сидящего в коляске мотоцикла.
Тот пожимает плечами:
— Вы же отлично знаете, что с ними делать. Не утомляйте меня глупыми вопросами.
Фриц, спросивший это, нервно сглатывает, затем оборачивается на мальчиков и, прицелившись младшему в лоб, кладёт палец на курок.
— Да зачем патроны на них тратить? — вдруг выскакивает на русском у Дерябкина. — Они маленькие ещё, а мать их там в куче горит. Они же без неё не выживут. И так подохнут.
Старший мальчик сжимает кулаки, ноздри его раздуваются. У младшего от подступивших слез краснеют глаза, все его маленькое тело начинает дрожать.
Бедные мальчики. Видно до этого еще верили и надеялись, что их мама жива.
Шпренгель оборачивается к Шиферу.
— Что, думаете, стоит с ними делать? — спрашивает он у него по-немецки. — Убить или пусть сами помирают?
— Думаю, мы сегодня уже достаточно постреляли, — отвечает Шифер и бросает на эсэсовцев многозначительный взгляд.
Шпренгель кивает, а потом обращается к солдатам:
— Отставить. И так подохнут.*
Они опускают автоматы. Шеверев пинками прогоняет мальчиков от дороги, и мы продолжаем путь.
Я чувствую, как горит внутри мое сердце.
Как мне хочется им помочь! Им ведь еще можно помочь!
Я оборачиваюсь на мальчиков, но немец прикрикивает на меня и грубо толкает, чтобы я шла дальше.
Бедные, бедные мальчики! Даст Бог, кто-то их приютит! Только бы беда не пришла в их дом снова...
Всю оставшуюся дорогу до Михайловского фриц подгоняет меня тычками приклада в спину. Я не огрызаюсь. Мне это все равно не поможет.
Не огрызаюсь, но и не выполняю беспрекословно его приказы.
Когда мы входим в Михайловское, меня вдруг одолевает чувство стыда. Только здесь, под взглядами русских людей, свидетелей моей беспомощности, я ощущаю в полной мере досаду от того, что провалила свое задание и всех их подвела.
Они замирают на том месте, на котором меня замечают. Глаза их грустны и печальны.
Я стараюсь держать голову высоко, спину – ровно. Не знаю, для кого это: для местных, чтобы не теряли веры в нашу победу; для немцев, чтобы не подумали, что могут нас сломать; или для меня самой, чтобы не растерять остатки самоуважения.
— Эй, вы! Чего носы повесили? — громко обращаюсь я к местным, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности. — Мы свою победу каждый по-своему куем. Ежели мне ради нее нужно погибнуть здесь, так я и поступлю. Это будет мой вклад! И вы! И вы не бойтесь! Верьте!
— Halt die Klappe! (нем. Замолчи!) — раздается за моей спиной.
Я игнорирую эту реплику. Мой взор встречается с круглыми, василькового цвета глазами маленькой белокурой девочки.
В глазах этих я вижу страх, но в них светится отчаянный огонек надежды. Только бы не затух, только бы не затух!
Она ждет чуда. Так же, как я ждала, глядя на облеченный в пламя дуб.
Для нее я не просто одна лишь партизанка, попавшая в плен к немцам. Для нее я сейчас – воплощение всех бойцов, сражающихся с фашисткой нечистью.
Им отсюда, с оккупированной территории, наше положение видно плохо. Немцы лгут и всячески способствуют деморализации населения. Единственный мостик, соединяющий их – этих советских людей, оказавшихся в западне – с Красной армией, единственные вестники правды и надежды для них – это мы, партизаны.
Я не могу сбросить оковы, не могу освободиться. Но я могу показать ей, этой девочке, что дух мой, дух всей нашей родины – свободен вопреки всему, что говорят фашисты. Нет такой веревки, которая могла бы нас сдавить, раздавить, передавить. Пусть же она это увидит.