Отвечаю незамедлительно:
— Я была одна.
— Не верю.
Его голос спокоен и холоден, но внушает куда больше страха, чем лай того фрица, что подгонял меня дорогой сюда.
— Это правда. Я была одна, — твердо повторяю я.
Кирхнер усмехается:
— Маленькая девочка в одиночку убила двух солдат Вермахта?
Я не маленькая девочка.
— А вы такого что, раньше не видели? — отвечаю вопросом на вопрос.
От усмешки на лице Кирхнера не остается и следа, словно ее и не было.
— Ты партизанка, — говорит он уверенно.
Это не вопрос, это утверждение.
— Называйте, как хотите, — отвечаю я.
— Вам в России не живется спокойно.
— Нам в России отлично жилось, пока вы не пришли.
— Вам предлагают мир, вы сами хотите войны. Берите пример с Европы, тогда все прекратится.
Может я бы и засмеялась над его словами, если бы только не была так сильно ими поражена. Он говорит это для меня или в самом деле в это верит? В то, что мы можем сдаться?
— Вот ты, например, — продолжает он. — Вместо того, чтобы сотрудничать со мной, врешь мне прямо в лицо.
— Не вру.
— Глупая девчонка. Тебе так хочется умереть?
Мне совсем не хочется умирать. И Сашке не хотелось умирать. Но это лучше, чем служить фашистским гадам.
Разговаривать с ним неприятно. Скорее бы он понял, что я безнадежна, и пристрелил меня.
— Я обещаю тебе свою защиту, — вдруг говорит Кирхнер. — С тобой ничего не случится, если ты согласишься содействовать мне. Я защищу тебя и от немцев, и от русских.
Он заглядывает мне в глаза, уверяя в искренности своих слов.
Думает, я молчу потому, что боюсь того, что за предательство мне придется ответить перед Советским Союзом. Он ошибается.
— Обещаю, со мной ты будешь в безопасности, — повторяет он более настойчиво. — Тебе нужно только честно отвечать на мои вопросы.
Он хочет показаться хорошим. Хочет показать мне, какие они, немцы, на самом деле добрые и благородные, чтобы я переметнулась на их сторону.
Только вот я знаю правду. Я своими глазами видела, что они за звери.
— Уходите прочь, — цежу я сквозь зубы. — Возвращайтесь домой. Это наша земля.
Кирхнер вновь усмехается, но я чувствую, что это лишь маска. Он сконфужен.
— Знаешь, партизанка, — произносит он. — Прежде чем ты умрешь, ты ведь успеешь спросить себя, что и кому принесет твоя бессмысленная смерть. Вспомнишь всех тех, кто точно так же погиб понапрасну. Но у них не было выбора. А у тебя есть. Им не предлагал свою защиту офицер вермахта. Тебе предлагает. Глупо отказываться от такого щедрого предложения.
Он считает себя щедрым. Отнимая чужие жизни, отнимая чужой дом и предлагая мне стать гнусной предательницей, он считает себя щедрым. Какое великодушие.
— Вам меня не запугать, — шепчу я со всей своей злобой. — Вы зря привели меня в свое логово. Мне нечего терять. Я ненавижу вас, всю вашу нацию и того, кто послал вас сюда.
Кирхнер понимающе кивает.
— В тебе воспитали ненависть к немецким солдатам?
— Я сама ее воспитала в себе.
— Ты совсем не ценишь жизнь, девочка.
Мне не нужна жизнь, которую он предлагает. Они уже отняли у меня ту ее часть, которую я больше всего любила.
В коридоре раздаются тяжелые шаги. Я не оборачиваюсь, когда слышу скрип двери. За ним следует голос Шпренгеля: — Как успехи?
— Она наивна. Она не понимает, — отвечает ему Кирхнер.
Шпренгель обходит стол и садится рядом с ним. Кажется, он не станет со мной церемониться. Такие люди не тратят усилий на всяких пленных партизан.
Все это ему, я вижу, уже давно осточертело.
— Обер-лейтенант Кирхнер сказал тебе, что ты будешь вознаграждена, когда дашь нам информацию? — Шпренгель обращается ко мне.
— Сказал. Но я вам ничего не скажу.
— А он сказал, что будет, если ты нам откажешь?
— Сказал. Я к этому готова.
Шпренгель поворачивается к Кирхнеру и тихо проговаривает:
— Намного эффективнее будет, если ей показать.
Тот кивает в ответ.
Я была права насчет Шпренгеля. Дальше все происходит очень быстро.
Они встают из-за стола, и через мгновение Кирхнер уже волочит меня по коридору к выходу. Шпренгель идет впереди.
— К стенке ее! — орет он, когда мы оказываемся на улице.
Сначала я думаю, что он говорит обо мне, но вдруг замечаю тетю Варю. Эсэсовцы ведут ее, как грязную проститутку, с таким пренебрежением, будто она уже мертва, будто не стоит и ногтя.
Они знают. Ну конечно, они знают. Ведь я притворялась ее племянницей.
— Тетя Варя! — кричу я и пытаюсь вырваться из рук Кирхнера, но безуспешно. — Тетя Варя! Тетя Варя!
Она так сильно изменилась с нашей последней встречи. Будто прошло по меньшей мере три года! Худая, бледная, словно постаревшая, вся в синяках и кровоподтеках. Волосы ее растрепаны, из них торчит солома.