Взгляд ее – и того хуже. Она будто прошла через ад и не осталось в ней больше ни одного живого места.
Что же они с тобой сделали, милая?..
Тетя Варя спотыкается, немец поднимает ее, точно жалкую рвань, и толкает вперед. Не с такой силой, как он мог бы этого сделать, но такого толчка Варваре Гавриловне будет достаточно... Она ударяется о стену.
Лишь сейчас я замечаю, что она босая. Пальцы ее ног в крови.
Эсэсовец снова хватает ее, заставляя встать на сбитые стопы, и поворачивает лицом к нам.
— Целься! — командует Шпренгель.
Эсэсовцы, вставшие ровно в ряд перед тетей Варей, вскидывают свои автоматы.
Не могу, не могу, не могу! Я не выдержу больше!
Я хочу отвернуться, но Кирхнер не дает мне этого сделать – он держит меня за голову, заставляя смотреть.
— Смотри! Смотри, глупая девчонка! — рычит он. — Вот что с тобой будет! Ты этого хочешь?! Ты этого хочешь?!
В конце он почти срывается на крик. Все его тело трепещет. Мое – дрожит.
Мне страшно, так страшно. Я начинаю плакать и зажмуриваюсь, качаю головой, повторяя «не надо, не надо!», а он все орет:
— Смотри, партизанка, смотри! Вот что они с тобой сделают! Ты хочешь умереть вот так?!
Его голос – гром.
Я никогда не боялась грома. Но сейчас мне хочется забиться под кровать, спрятаться за шкаф, укрыться колючим одеялом – только бы он меня не достал.
Пытаюсь совладать с собой, но обуявший меня ужас берет надо мной верх. Я не могу терпеть вечно. Я не хотела показывать им свою слабость, я не хотела! Но это невозможно вынести! Оно рвется из меня, рвется наружу!
Я плачу, плачу и плачу. Кирхнер орет на меня. Я открываю глаза.
Потухший взгляд измученной тети Вари вдруг находит меня. В ее глазах мелькает тень узнавания. Она выдыхает:
— Яся?
Звучит команда:
— Огонь!
Стена окрашивается кровью. Начиненная свинцом тетя Варя падает замертво, лицом вниз.
Она не должна была произносить мое имя при них. Но вряд ли это теперь может что-то изменить. Усугубить мое положение сейчас непросто. Все равно меня ждет ее судьба.
Меня трясет. Неожиданно осознаю, что уже не стою на ногах – я обмякла на руках Кирхнера, как безвольная кукла.
Он больше не орет на меня. Он ничего не говорит.
Тело тети Вари оттаскивают в сторону.
Кирхнер волочит меня прочь. Я позволяю ему это сделать. Сопротивляться больше нет ни сил, ни желания. Этого они и добивались.
Он открывает очередную дверь и заталкивает меня внутрь. Я падаю на мягкую солому.
Прежде чем уйти, лейтенант замирает в дверном проеме. Он хочет что-то сказать, но передумывает в последний момент.
Дверь закрывается. Я остаюсь в темноте.
Где-то в углу раздается чей-то шумный вздох.
___________________________________________
* Эти двое мальчиков – братья Воронины, Валентин и Иван. Во время сожжения Большого Дуба они были в соседнем поселке и побежали домой, как только узнали о том, что произошло. У поселка они действительно встретили карателей, которые собирались убить их, но один из полицаев заметил, что без матери мальчики все равно не выживут, и немцы отпустили их. Чудом Ивану и Валентину удалось остаться в живых – они ушли в партизаны.
После войны воспитывались в детдоме, окончили суворовские училища, стали офицерами: Иван — танкистом, Валентин — ракетчиком. Из жизни ушли в возрасте шестидесяти лет, но их дети и внуки до сих пор поддерживают связь с Большим Дубом.
Глава 8
Прислушиваюсь: не показалось ли мне?
Не показалось. Я отчетливо слышу чье-то дыхание. Где-то в углу, метрах в двух от меня.
Еще один пленник.
Мы оба молчим.
Странно, но, как только я оказалась здесь, в этом маленьком холодном сарае, мне вдруг стало... спокойнее. Будто меня посадили в клетку, которая защищает меня от тех, кто зверствует снаружи. Будто это не тюрьма, а убежище.
Слезы застывают на моих щеках. Плакать больше не хочется. Или нет сил.
Мое тело все еще сотрясает мелкая дрожь.
А внутри, я вдруг обнаруживаю, у меня пусто. Через пару минут я уже ничего не чувствую. Кажется, даже ненависти у меня больше не осталось.
Ни страха, ни сожалений, ни гнева. Будто внутри все сгорело и перегорело несколько раз от такой яркой вспышки всех самых худших человеческих и нечеловеческих чувств.
Раньше мне хотелось жить или хотя бы умереть. А теперь я просто устала.
Одно только меня волнует – вот бы семья моя однажды узнала правду. Вот бы кто-то им рассказал, что я не предательница. Они, конечно, будут в это верить, я знаю... Но куда хуже то, что они до последнего будут верить в то, что я жива.