Если бы кто-то избавил их от этого ужасного бесконечного ожидания призрака...
Еще нет и полудня. Думаю, сейчас около десяти часов.
Неужели все это случилось за одно утро... Мое естество отказывается поверить, что это происходит наяву.
Смерть солдата уже давно не удивляет меня. За год в рядах партизан я уяснила, что это и есть сама сущность войны. Истекающий кровью мужчина на войне – так же естественно, как рожающая в муках женщина.
Но то, что я увидела сегодня – это не по правилам войны.
Не знаю, когда мне было страшнее: когда я поняла, что Саша мертв, или когда я увидела, как эсэсовцы расстреливают детей, младенцев, стариков...
С самого начала войны я готовила себя к тому, что в любой момент моего любимого Саши может не стать. К этому невозможно подготовиться, как ни пытайся. Но я знала, что это может произойти.
К тому, что случилось в Большом Дубе, я и не пыталась себя подготовить.
Это не та война. Это не очередная война между двумя государствами в борьбе за господство и территории, каких в человеческой истории были тысячи.
Эта — не такая, как были прежде.
Сегодня я поняла. Эта война – другая.
Если мы проиграем, не будет больше Москвы, Минска, Вильнюса, Душанбе, Киева, Кишенева. Не будет русских, не будет украинцев, не будет белорусов, азербайджанцев, армян, казахов. Все мы будем уничтожены, как эти невинные люди в Большом дубе сегодня. Неважно, каким способом.
Останутся лишь они – фашисты и их трусливые приспешники. Поселятся на наших землях, будут топтать наши кости и осквернять небо, под которым мы родились.
А мы все погибнем. Вместе с нашими мечтами, нашим будущим и не родившимися детьми.
От нас не оставят даже воспоминания.
Вот что это за война.
Вот зачем они пришли сюда.
Теперь я знаю.
Это геноцид.
Лишь сильнее я уверяюсь в том, что мы не позволим им победить. Мы не отдадим им нашей свободы, нашей жизни, нашей крови и нашей Родины. Жаль только, что не увидеть мне того дня, когда на улицах советских городов будут кричать: «Победа!»
С этим я смирюсь.
Прошло всего несколько часов с тех пор, как я проснулась. Но какие это были часы... Даже не замечаю как, обессилевшая, я проваливаюсь в сон.
***
Мне снится красное солнце. Пулеметная очередь сотрясает зыбкую почву, на которой я стою. Где-то позади гремят зенитки. Надо мной кружится немецкий истребитель, гонит меня вперед. Ноги проваливаются под землю, но я продолжаю идти, пока тьма обволакивает меня.
«Я больше не буду драться» – раздается мысль в моей голове, и тьма забирает меня... Я позволяю ей это сделать.
Когда мои глаза вновь открываются, дневной свет больше не проникает сквозь щели сарая. Я не сразу сознаю, что это – ночь, а не продолжение сна.
Я приподнимаюсь на локте и протираю глаза. В углу раздаётся тихий шорох.
А за ним следует голос:
— Они вечером хлеба принесли. Черствого, правда. Поешь. Ещё дня два еды не видать нам точно.
Замираю в растерянности. Голос юный. Не совсем детский, но еще далеко и не взрослый. Обычно такой бывает у подростков, в пятнадцать-шестнадцать лет.
— Ну, чего сидишь? — говорит он настойчивым тоном. — Бери, ешь. Наверняка ведь голодная.
Я вытягиваю руку вперёд и натыкаюсь на его холодную ладонь. На ней лежит краюшка хлеба.
— Бери-бери. Нам нельзя раскисать.
Он прав. Я принимаю хлеб из его рук и начинаю есть. Во рту и до того было сухо, но теперь стало ещё хуже. Как будто прочитав мои мысли, мальчик добавляет:
— У нас тут и попить немного есть.
Он протягивает мне миску с водой.
— Воду они чаще приносят, — поясняет мальчик. — Может быть, утром придёт рыжий здоровяк в очках и принесёт ещё. Он больше других здесь похож на человека.
Да все они похожи на людей. Но лишь похожи. Ошибкой будет повестись на это.
Принимаю миску из его рук и делаю несколько глотков. Холодная вода обжигает горло. Закашливаюсь. Но жажда велика, я бы выпила всю эту воду, если бы ее не надо было беречь.
Паренек тем временем продолжает:
— Когда выберусь отсюда, фрицам туго придется. До самого Берлина буду их гнать. А ты ведь партизанка?
Не знаю, какие чувства у меня вызывает его энтузиазм. Восхищение его храбростью или грусть от того, что этот мальчуган надеется на то, чему не суждено случиться.
Верит ли он в самом деле, что сможет уйти и бороться за отечество? Или просто убеждает себя в этом, чтобы не пасть духом?
Что хуже: надеяться на невозможное или смириться с неизбежным?
— Да, — отвечаю я, чуть погодя. — Партизанка.
— Я бы тоже в партизаны пошел, — говорит он. — Когда выберемся отсюда, отведёшь меня к своим? Я очень выносливый и внимательный, я вам пригожусь.