Верю. Но нам не выбраться.
Чувствую болезненный укол в сердце. Неприятное чувство сдавливает мою грудь.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
Мой голос немного хрипит. В горле першит. Простудилась, как пить дать.
— Я Вова.
— Вова. Сколько тебе лет?
— Семнадцать.
Не верю.
— Ну, меня бы в армию не взяли, если бы мне было меньше, — скромно добавляет Вова, и моя уверенность в том, что он младше, возрастает.
Мы сидим в тишине, пока он не спрашивает, как зовут меня.
— Яся, — отвечаю я.
Лгать больше нет смысла, поэтому я называю своё настоящее имя.
— Красивое... – говорит он. – У меня так звали одноклассницу.
Почему-то от этих слов на душе теплеет. Эта фраза звучит так буднично и так просто. Будто и нет вокруг войны, хотя бы на мгновение нет.
— А у тебя есть жених, Яся? — спрашивает Вова.
— Был.
— Что с ним случилось?
— Фашисты положили.
— Мы за него отомстим, я тебе обещаю.
Снова этот укол в сердце. Наивный Вова. Ему точно не больше шестнадцати.
— Так что, возьмете меня в отряд? — спрашивает он.
— Возьмем, — говорю я.
Он бы не успокоился, если бы я ему не пообещала.
Пытаясь скрыть свою радость, Вова вздыхает, шуршит соломой. Потом говорит:
— Набирайся сил, Яся. Нам с тобой ещё немца бить.
***
Вова здесь находится уже две недели с половиной. На стене он камнем отмечает каждый прожитый в этом сарае день.
Утром, когда посветлело, я наконец смогла увидеть его.
И внутренне, и внешне он напоминает мне моего брата, Лешу. Высокий и темноволосый, в силу всех обстоятельств немного худоватый, с ярко выраженными скулами на щеках. Глаза у него голубые, обрамленные темными ресницами. Красивый и смелый. Чуть смугловатый. Кто-то и правда мог бы принять нас за брата и сестру.
Его история очень похожа на историю Саши.
— Нашу роту в окружение взяли. Мы с Гришей скрывались в деревне недалеко отсюда, пока немцы не пришли. Мы смогли оттуда уйти, чтобы тех, кто нас спрятал, не расстреляли. Только вот потом нас с Гришкой в лесу поймали... Мы с ним здесь вместе сидели. А неделю назад я проснулся ночью от выстрела. И был уже один. Гришку с тех пор... не видел.
Такое здесь не редкость.
Рассказывая эту историю, Вова, конечно, опускает подробности о том, что ушёл на фронт раньше, чем позволял возраст.
А я, рассказывая свою, опускаю рассказ о расстреле в Большом Дубе.
Рыжий здоровяк в очках и правда принёс нам воды утром. Вова считает, что ему нас немного жаль, но я не куплюсь на это.
Как бы сильно мне ни хотелось бы верить, что они — простые люди, я не могу: перед глазами стоят лица людей из костра. Детей, матерей и стариков, которых они не пожалели...
С чего тогда им жалеть нас?
Но рассказывать о расстреле в Большом Дубе я Вове все равно не буду. Незачем. Мстителем ему уже не стать.
Что меня удивляет, так это то, как ему удается сохранять этот подъем духа, находясь в плену так долго. Откуда он черпает надежду, когда шансов нет?
Мы могли бы выжить только если бы сюда пришла Красная армия и освободила Михайловское от фашистов. Но наши далеко. Они придут однажды, но нам до их прихода не дожить.
Если нас не убьют здесь, то погонят в концлагеря или в Германию, чтобы мы там работали, пока не сдохнем. Уж этого я точно не допущу.
Хоть часов у нас нет, по ощущениям время близится к ужину.
Внезапно дверь сарая распахивается. На пороге стоят два немца.
Мы с Вовой выпрямляемся и настороженно переглядываемся: за кем из нас пришли?
Долго гадать не приходится – один из фрицев хватает меня, и Вова, наивный мальчишка, бросается на него:
— Отпустите ее! Отпустите!
Второй немец с силой толкает его назад, Вова падает на солому, но тут же поднимается и бьет кулаком ему в лицо.
— Вова, прекрати! Прекрати! — кричу я.
Фриц хватается за нос.
— Du Hurensohn! (нем. Сукин сын!) — сплевывает он и бьет Вову прикладом.
— Вова! — вырывается у меня, и я резко подаюсь в его сторону, но другой немец не отпускает меня.
От удара Вова падает. На его щеке – след от приклада. Заметно, что у него кружится голова, но он еще готов сражаться – я вижу это по его глазам.
— Не надо, Вова! — молю я, глядя ему в глаза.
Чувствую, что готова расплакаться. Я не выдержу, если его тоже убьют на моих глазах.
— Was, Russe, willst du mehr? (нем. Что, русский, тебе еще нужно?) — спрашивает ударивший его немец, держа винтовку наготове, и бьет его сапогом в живот. — Willst du mehr?!
Губы Вовы сжимаются, на лице читается гримаса боли, но он не издает ни звука. Мое сердце колотится вовсю. Он смотрит мне в глаза, не отрываясь, когда немец снова ударяет его.
По моей щеке скатывается слеза.