Глядя на Вову, одними губами шепчу:
— Не надо.
Еще один удар. И еще, и еще. Вова стойко терпит, не издает ни звука. Возможно, именно это не нравится фрицу – он хочет слышать, как ему больно. Он отстанет от Вовы только когда будет удовлетворен, когда решит, что мальчишка понес наказание, которое заслужил тем, что набросился на солдата вермахта.
Но и Вова молчит не просто так – он не хочет предоставлять ему такого удовольствия.
И вот фашист плюет на него. Вова зажмуривается и морщится на грани от того, чтобы выплеснуть свой гнев, но ему хватает ума и мужества на то, чтобы не ответить на провокацию.
Тогда, довольный этим унижением, немец наконец оставляет его в покое.
Меня грубо выталкивают из сарая. Я успеваю обернуться на Вову – и дверь сарая закрывается. Мне хочется пообещать ему, что я вернусь, но я сознаю, что не вправе давать такие обещания.
Я догадываюсь, куда они ведут меня. Мерзавец, избивший Вову, идет впереди меня, другой немец – сзади.
— Ну и дикари же эти русские, — замечает тот, что идет позади, и издает смешок. — Вот, Дитрих, наконец, и тебе попало.
— Заткнись, Гюнтер, — отвечает Дитрих. — Я убью его.
Сволочь. Наверняка он знает, что я понимаю немецкую речь.
— А я вернусь и пожму ему руку, — подстегивает Гюнтер. — Давно хотел тебе врезать.
Мы выходим на Советскую улицу, потом сворачиваем к знакомому мне дому. Это не штаб, но здесь дислоцируются некоторые немецкие офицеры. Именно у этого дома в прошлый раз стояла машина Шпренгеля. Сейчас на ее месте стоят два мотоцикла.
Мы заходим внутрь, меня ведут по коридору. По привычке начинаю отмечать все вокруг и продумывать план побега. Отговариваю себя от навязчивых мыслей – это все равно бесполезно. Бежать некуда. Здесь всюду фашисты.
Дитрих стучит в одну из дверей, и знакомый голос за ней отвечает:
— Войдите.
Мы входим.
Кирхнер сидит за письменным столом и что-то пишет. При виде нас он отрывается от работы и откидывается на спинку стула.
— Спасибо. Можете идти, — говорит он Гюнтеру и Дитриху, и они удаляются, закрыв за собой дверь.
Затем переводит взгляд на меня.
— Присаживайся, — он указывает на стул, стоящий напротив.
Пока это звучит как приглашение. Кирхнер ещё не перешёл на приказной тон.
Я ненавижу его всем своим сердцем. Я не хочу выполнять его приказы, даже такие простые как просьба сесть на стул. Но в прошлый раз, когда я отказалась подчиниться, они расстреляли тетю Варю. В этот раз за свое упрямство я могу заплатить жизнью Вовы. Или любого другого человека, вслепую выхваченного из толпы невинных местных жителей.
Поэтому я сажусь туда, куда он сказал.
Едва заметное напряжение на его лице сменяется выражением удовлетворения. Он встает из-за стола и заходит куда-то мне за спину.
— Наши прошлые встречи проходили не в самой располагающей к приятной беседе обстановке, — весьма резонно замечает он, и я слышу, как открывается дверца шкафа. — Я намерен это исправить. Ты не откажешься составить мне компанию за ужином?
Поразительно. Он ведет себя так, будто вчера ничего не было.
Лейтенант закрывает шкаф и возвращается, держа в руках два бокала и бутылку вина.
— Французское, — поясняет он, открывая бутылку, и на миг на его тонких губах проглядывает легкая улыбка.
Наверняка он скучает по теплой и изысканной Франции. Наверняка он воевал там и, может быть, даже участвовал в захвате Парижа. Но сюда он пришел напрасно. В захвате Москвы ни он, ни кто-либо другой участвовать чести не удостоится.
Саша говорил, что немцы стали такими высокомерными именно после успехов во Франции два года назад.
Они разгромили французов всего за тридцать восемь дней. Польшу взяли за тридцать шесть. Югославию – за двенадцать. Бельгию завоевали еще быстрее – за восемь дней. Голландию – за пять. Дания пала за шесть часов.
Сказать нечего – успехи немцев в Европе были ошеломительны.
Но с нами они не могут справиться уже шестнадцать месяцев.
Кирхнер протягивает мне бокал. Смерив его взглядом, я тихо произношу:
— Решили соблазнить меня дорогим вином. Думаете, так я забуду обо всем, что было вчера?
Я бы, не раздумывая, осушила этот чертов бокал, если бы это действительно могло стереть мне память. Но только не с немцем.
— Это лишь вино. Не больше, не меньше, — спокойно отвечает Кирхнер.
Вова лежит там, в сарае, голодный и избитый грязным фашистом, а сородич этого фашиста угощает меня французским вином. Мне противно от этой мысли. Это кажется каким-то сбоем. Это... настолько неестественно, будто кто-то ради шутки послал меня на место другого человека.
— Напоите им девушку поизысканней. Из меня все равно вам ни слова не вытащить.