— Я ещё не задавал никаких вопросов, — говорит Кирхнер и садится обратно на свой стул. — Мы просто поговорим и поужинаем. Это не допрос.
Конечно, не допрос. Стало быть, встреча двух приятелей.
— Допрос будет ждать тебя в гестапо, — добавляет он, немного погодя. — Если мы с тобой не договоримся. Сегодня. В этой комнате. Лучше бы нам договориться. Я бы очень не хотел передавать тебя гестапо.
К этому моменту приносят ужин. Какое бы презрение я не испытывала к Кирхнеру, отказываться от возможности поесть нельзя. Силы ещё могут понадобиться мне.
Тарелки расставляют на столе прямо передо мной, и я чувствую, как начинает урчать в животе. Жаркое из свинины, яйца, сыр, колбаса. От этого запаха у меня начинает кружиться голова. С трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на еду. Я не знаю, когда видела такой стол в последний раз.
Кирхнер на ломаном русском благодарит женщину, которая принесла еду, и просит ее принести кофе попозже. Я ловлю на себе ее сочувствующий взгляд, когда она проходит мимо.
Провожая ее глазами, я задаюсь вопросом, насколько охотно она прислуживает этим гадам. Спрашиваю себя, осуждаю ли я ее. А имею ли на это право? И все-таки осуждаю.
Когда дверь за ней закрывается, Кирхнер произносит:
— Приятного аппетита.
Больше ждать я бы и не смогла. Сразу же начинаю есть, с жадностью, почти хищно, едва не давлюсь.
Первые пару ложек я проглотила, не обращая внимания на вкус, но теперь даже получаю удовольствие, несмотря на ком в горле. Горячая, вкусная еда. Я ела горячее только вчера утром, в доме Насти, а кажется, будто прошли недели.
Разом бы все заглотила. Но заставляю себя тщательнее жевать – иначе потом плохо будет.
Вдруг на меня обрушивается беспощадная мысль.
Вова... Когда он в последний раз наедался?
Мягкий, свежий хлеб застревает у меня в горле, когда я соображаю, что Вове эта еда куда нужнее, чем мне. Я-то ела вчера, а он уже больше двух недель ест то, что собаки не доели.
Заметив, что я утолила первый голод, Кирхнер вновь обращается ко мне:
— У нас не так много времени. Сперва расскажи мне о себе: твоё настоящее имя, сколько тебе лет, чем ты занималась до войны.
Его голос звучит бесстрастно, но я знаю, что это не просьба, а требование. Если бы дело касалось меня, я не ответила бы на его вопросы. Но я боюсь, что за мою строптивость ответит кто-то другой.
Стоит ли называть свое настоящее имя? Что это может изменить?
Он поймет, если я солгу. Разозлится. Я не хочу злить его без толку – пожалею об этом.
Под немигающим взглядом Кирхнера выдавливаю из себя ответ:
— Меня зовут Ярослава. Мне девятнадцать лет. До войны я учила немецкий язык и готовилась поступить в институт.
— Почему именно немецкий? — участливо интересуется Кирхнер и кладет в рот кусочек сыра.
— Раньше он казался мне красивым языком.
Кирхнер усмехается. Находит это забавным.
— Больше не кажется?
Мне хватает ума промолчать.
Я не собираюсь говорить ему о матери – это ведь она причина того, почему я учила немецкий. Если однажды они выяснят, откуда я, могут ее найти. Курская область большая, найти здесь кого-то трудно, но рисковать родными я не стану.
— И... неужели все это тебе кажется справедливым? — спрашивает Кирхнер таким тоном, будто ему в самом деле любопытно знать. — Растоптанные мечты, сломанное будущее...
— Нет, лейтенант, мне это ничуть не кажется справедливым.
— Я рад, что ты так считаешь. Главная жизненная задача женщины – рождение и воспитание детей, обустройство дома, забота о муже и семейном очаге. Всего этого советская власть давно лишила советских женщин. А теперь вынуждает воевать...
Не сдержавшись, я обрываю его:
— Воевать меня вынудила не советская власть, а Гитлер.
— Наивная девочка, — лейтенант снисходительно поджимает губы. — Фюрер не имеет никакого отношения к тому, что советских женщин закрепостили на заводах и в колхозах. Женщина должна рожать, растить детей, вести домашнее хозяйство и ждать мужа с работы или, как в нашей ситуации, с войны. Не работать в тяжелой промышленности и колхозном строительстве, и уж тем более женщина не должна воевать. Для всего этого есть мужчины.
— Я гражданка Советского Союза. Мой пол не имеет значения. Я наравне с мужчинами исполняю свой долг перед родиной, которую вы хотите у нас отнять. Я делаю это по своей воле, я не буду отсиживаться в тылу, пока мой отец, братья...
Кирхнер обрывает меня:
— Не сомневаюсь. Ты – замечательный образец того, как работает советская пропаганда и эмансипация женщин. Государство намеренно разрушает традиции здоровой патриархальной семьи, грубо использует и обманывает вас, используя ваш труд и лишая вас радости полноценного материнства. Объявленное равенство в правах с мужчинами... лишь уловка... Вас не уравняли в правах. Вы только работаете наравне с мужчинами. Сражаетесь на войне, погибаете. Разве этого твоя мать желала тебе?