— Идет война. Это все меняет.
— В Германии женщина остается матерью и женой даже в условиях военного времени. Германия – страна истинного социализма, которая заботится о своем народе и его моральном облике.
Мне остается лишь признать, что я не могу противостоять образованности Кирхнера и парировать его слова тоже не в силах. Все, что у меня есть: вера в родину и любовь к моей семье. И этого мне достаточно, чтобы не верить его словам.
— Но ты можешь подарить себе достойное будущее. Твои навыки и твой ум очень пригодятся Германии. Не только в этой войне, но и уже после победы. Там тебя будут ценить. Ты будешь вознаграждена. И твоя семья ни в чем не будет нуждаться.
Вот к чему он вел. Вот к чему было все это.
Кирхнер наконец переходит к сути:
— Капитан Фольксдорф, узнав о тебе, загорелся. Предлагает отправить тебя в школу разведчиц.
Он всматривается в меня, но не похоже, что ждет ответа. Скорее оценивает мою реакцию. Я сдерживаю себя, но все же он улавливает на моем лице легчайшую тень удивления.
До этого момента почему-то я даже и не предполагала, что они решат сделать меня шпионом немецкой разведки. Думала, что им от меня нужна только информация о партизанах.
Гнетущая пауза.
От прямого взгляда Кирхнера у меня пересыхает во рту. Чтобы избавить себя от этой тишины, тихо произношу:
— А Вы? Что думаете со мной делать Вы?
Мой вопрос вызывает какой-то недобрый отблеск в его глазах. Кирхнер отвечает:
— Я не люблю терять время, партизанка. Поэтому хочу поскорее выяснить, на что ты способна, чтобы не отправлять тебя на курсы, отнимающие время, которого у нас нет.
Я уже давно все решила. И все же его напор леденит кровь в моих жилах. Я не знаю, чего от него ожидать. Больше всего на свете я боюсь, что, несмотря на мои непоколебимость, преданность родине и готовность умереть за нее, Кирхнер найдет способ заставить меня согласиться на его условия. Мне кажется, будто в следующую секунду он придет в неистовство, вытащит из-за угла мою мать, прижмет дуло пистолета к ее виску и не оставит мне выбора.
Но он продолжает все тем же спокойным тоном:
— Я не виню тебя. Я понимаю. Ты выросла на советском искусстве – продукте очевидной лжи. Твой ум сильно засорен, но я помогу тебе во всем разобраться.
Это звучит как фраза, после которой я должна рассыпаться перед ним в благодарностях. Дружеское одолжение от фашиста.
Мне нечего ему ответить и незачем. Я ни секунды не сомневаюсь в своем отечестве. Как и в намерениях Гитлера.
— Первое, что тебе нужно понять... Мы не такие, как они. В трудящемся человеке большевизм видит только машину. Простые рабочие здесь угнетены и ограблены жидами. Единственное стремление советских властей сводится к тому, чтобы выжимать из народа как можно больше. Именно это они делают с вами сейчас, на этой войне. Они жертвуют вами так, будто вы ничего не стоите... они жертвуют такими девушками, как ты. Это... величайшее варварство.
В конце в его голосе проскальзывают нотки горечи. Можно подумать, будто ему и впрямь нас жаль. Но я все помню и знаю, что это всего лишь представление, на которое я бы ни за что не повелась.
И все же, как странно слышать о варварстве из уст фашиста, который смотрел на то, как убивают детей.
Он продолжает таким тоном, будто изливает душу:
— Жиды, власть которых здесь представляют большевики, задолго до этой войны топтали и уничтожали твой народ изнутри. Так же, как и мой.
Я намеренно стараюсь избегать встречи с его взглядом. Смотрю в пол и считаю секунды до того, как это все закончится. Просто терпи, терпи...
Вдруг Кирхнер встает, подходит ко мне, запрокидывает рукой мою голову, и, придерживая за подбородок, приближается к моему лицу.
— Смотри на меня, партизанка, — произносит он властным тоном, заглядывая мне в глаза. — Мы с тобой в одной лодке.
От него пахнет сигаретами и хвоей.
Я сижу неподвижно, боясь пошевелиться. Мне трудно совладать с собой, хоть я и делала это уже много раз. Разница в том, что прежде мне случалось общаться с немцами под чужой личиной. А теперь я – это я, и Кирхнер знает это.
Он повторяет еще строже:
— Смотри на меня.
Наконец, я повинуюсь.
Даже сейчас, когда его лицо находится в десяти сантиметрах от меня, и я чувствую его горячее дыхание на своей коже, мне неведомо, что он испытывает внутри. Я не понимаю, что значит его взгляд и о чем он думает на самом деле.