Я читала книги об Арминии, вожде херусков, который освободил Германию от гнета Римской империи, нанеся римлянам сокрушительное поражение в битве в Тевтобургском лесу.
Арминий был одним из украденных Римом германских сыновей – ребенком он был отобран у семьи и, как заложник, отдан на воспитание Квинтилию Вару. Как и многие другие германцы. Их увозили в Рим, чтобы сделать воинами, которые будут служить Империи – их ценили за статность, силу, за высокий рост.
Кирхнер выглядит как потомок тех германцев.
Его голос вырывает меня из размышлений:
— Как ты думаешь, что гестаповцы сделают, если такая девушка окажется в их руках?
Он наклоняется ко мне.
Жар его дыхания на моей коже. Голос у моего уха. Он совсем близко. Тело словно пробивает током от осознания, что вот он мой враг, здесь. Человек, который так много виновен в том, что произошло.
А я даже ничего не могу сделать. Не могу даже сопротивляться, потому что ему есть, как меня наказать.
Выпрямившись, Кирхнер говорит прежним тоном:
— Мы хотим одних и тех же вещей, партизанка. Ты хочешь послужить своему народу, так послужи. Мы можем помочь друг другу.
Я хочу уйти от прицела его глаз. Это становится невыносимым. Чувствую, как подступают слезы. От беспомощности.
— Немецкие солдаты – освободители русского народа. Мы очистим его от скверны большевизма, от лжи – умы народных масс, испорченные советской властью, освободим крестьян от колхозов. Мы построим новый мир.
Я не верю ему. И никогда не поверю. Он – убийца, и все они – убийцы. Они пришли убивать, они пришли забрать все, что у нас есть. Вот правда. Вот правда, которую я знаю.
Наши взгляды встречаются в зеркале.
— Одно слово, и ты больше не вернешься в этот грязный сарай.
По щеке непроизвольно катится слеза. Я все еще виню себя за то, что до сих пор жива.
— Пожалуйста... — произношу я. — Пожалуйста... убей меня...
Я смотрю в его глаза через отражение. Он должен, он должен понять по ним, что со мной ничего нельзя сделать!
Мне снова удалось его удивить. На лице, которое обыкновенно сохраняет холодное выражение, на лице, на котором так трудно прочесть хоть какие-то эмоции, теперь я вновь вижу непонимание. Такое, как вчера в Большом Дубе, когда я молила его о том же.
Он не ожидал этого тогда, и точно так же, возможно, даже более, не ожидал сейчас. Он думал, что после всего, что произошло сегодня здесь, я изменю свое мнение.
— Не будь дурой, партизанка, — произносит он, уже теряя терпение. — У тебя не будет другой жизни. Ты понимаешь это?
Снова стук в дверь. Я вздрагиваю.
— Войдите.
Чувствую манящий аромат кофе до того, как женщина успевает занести поднос в комнату. Обернувшись, я натыкаюсь на ее взгляд.
Лучше бы я этого не видела. Из прежде сочувствующего ее взгляд становится глубоко осуждающим. Ведь теперь я выгляжу как немецкая подстилка. На ее месте я бы тоже так смотрела.
Неверно истолковав то, что здесь происходит, она оставляет кофе на столе и поспешно ретируется.
Мне хочется броситься за ней по коридору, чтобы оправдаться, но я стою на месте, глядя в пустоту. Потом отталкиваю Кирхнера от себя, выныриваю из-под его руки и принимаюсь быстро расстегивать пуговицы платья.
Меня не волнует, что он смотрит на меня. И сам лейтенант тоже не спешит отворачиваться или вмешиваться. Вместо этого он молча наблюдает за мной, скрестив руки на груди.
Сбросив платье и оставшись в одном белье, одеваюсь обратно в свою одежду.
— Ты глупее, чем я думал, — резюмирует Кирхнер, не сводя с меня глаз.
Должно быть, не поддавшись ему, я уязвила его самолюбие. Он скользит по мне взглядом, будто надеясь отыскать на мне ответы. Наконец, говорит:
— Я дам тебе еще время подумать. Одна ночь.
— Это ни к чему, — возражаю я.
— Одна ночь.
Его голос все больше выдает внутренний гнев. Я вижу – Кирхнер едва сдерживает его.
Он берет чашку с кофе и подносит ко рту, когда я произношу:
— Лейтенант.
Кирхнер поднимает глаза на меня. В этот момент его взгляд кажется мне неожиданно мягким, словно властный голос, который я только что слышала, принадлежит не ему.
Кирхнер не хочет признавать поражения.
Глядя ему в глаза, я уверенно говорю:
— Я не передумаю.
Его взгляд мгновенно меняется.
Он с грохотом ставит чашку на стол, расплескав кофе, и громко зовет кого-то:
— Ульрих!
***
Мы проходим мимо немецкой комендатуры. Ульрих, молодой солдат вермахта, ведет меня дальше – вниз по Советской улице. Этот путь мне хорошо известен.
Там, внизу улицы, находится штаб местного отделения гестапо.
Небо затянуто тучами. Вот-вот пойдет дождь.