Всю дорогу я беспокойно оборачиваюсь на сарай: не идет ли кто туда? Не выносят ли Вову?
Но к сараю никто не подходит. Может, пока Вову не тронут. Другое меня не волнует. Я беззвучно молюсь, чтобы Господь укрепил меня и дал мужества пережить то, что меня ждет в этих стенах.
Оказавшись в кабинете штурмбаннфюрера Айхенвальда, я обнаруживаю себя намного более беззащитной, чем в кабинете Кирхнера. Гестаповец исподлобья смотрит на меня своими паскудными глазами и говорит:
— Давно пора было привести ее сюда.
На вид ему около пятидесяти, но он крепкого телосложения.
Это человек невысокого роста, метр семьдесят – не больше. Но самомнения ему, очевидно, не занимать. Один лишь взгляд на его самодовольную физиономию вызывает у меня брезгливость.
Айхенвальд одет в обычную рубашку, его китель висит на спинке стула.
Сальный взгляд скользит по моей фигуре, будто пытаясь увидеть, что спрятано под одеждой. Приметив это, Ульрих закашливается и спрашивает:
— Мне выйти, герр штурмбаннфюрер?
— Да, пожалуй, — отвечает Айхенвальд.
Ульрих спешит удалиться, но гестаповец тут же останавливает его, чтобы добавить:
— Не входите, что бы вы ни услышали. Я справлюсь с ней сам. Так и передайте вашему лейтенанту.
Он похлопывает по пистолету в своей кобуре. Кадык Ульриха нервно дергается. Парень неуверенно кивает и закрывает за собой дверь. Гестаповец натягивает похабную улыбку.
Я молча смотрю на него, стоически выдерживая его липкий взгляд.
Айхенвальд подходит ко мне вплотную:
— Прежде чем мы перейдем к допросу...
Он проводит по моей щеке двумя пальцами — я вздрагиваю — и останавливается на губах.
Мое лицо само по себе искажается от отвращения, я делаю шаг назад, чтобы избавиться от его близости, но он больно обхватывает мой подбородок ладонью, другой рукой притягивая меня к себе, и ухмыляется:
— Так мне даже больше нравится.
Он стягивает с моих плеч телогрейку, разворачивает меня и резко опрокидывает на стол. Я сильно ударяюсь затылком о край столешницы, перед моими глазами встаёт мутная пелена, голова кружится, а все звуки раздаются будто в отдалении, за толстым стеклом. Несколько секунд, а, может, больше, я не понимаю, что происходит и что со мной делает этот человек. Когда ко мне приходит понимание, я пугаюсь как никогда раньше. В горле застревает волна отвращения и мне кажется, что я вот-вот задохнусь.
Похотливым голосом он шепчет самые гадкие вещи на свете и наглаживает себя моей ладонью, против моей воли засунув ее к себе в штаны. Я пытаюсь вырвать у него свою руку, но Айхенвальд только больнее сжимает ее и ухмыляется. Эта ситуация безусловно радует его. Он отвратительно пыхтит, роняя на меня слюни.
Я не нахожу другого выхода, кроме как со всей силой впиться в его плоть ногтями. Он стонет от боли, называет меня грязной сукой, вытаскивает мою руку из своих штанов и прижимает ее к столу. Раздвигая мои ноги своими, он говорит:
— Дёрнись – и я перережу тебе глотку.
Метнувшись в сторону, мой взгляд находит нож. В кожаных ножнах, он лежит на краю стола, я могу до него дотянуться! И я предпринимаю попытку достать его, но Айхенвальд вовремя замечает это, одним движением сбрасывает его на пол и отвешивает мне мощную пощечину, от которой в моих ушах снова начинает звенеть.
Его правая рука начинает мять мою грудь, а левая сжимает мне горло. Я начинаю задыхаться, теперь уже от физического недостатка воздуха, но не сдаюсь: отчаянно тянусь к его лицу руками, хочу расцарапать его, выдавить ему глаза — что угодно, лишь бы вырваться из его хватки.
Я брыкаюсь, отбиваюсь ногами, но мое сопротивление только сильнее возбуждает его, только подстёгивает его желание расправиться со мной.
— Как тебе, русская шлюха, нравится? — выговаривает гестаповец, когда его рука оказывается под моей юбкой, и я ощущаю очередной рвотный позыв.
Нет, я не позволю этому случиться. Не позволю ему забрать мою честь. Я давно была готова пожертвовать ею ради своей родины, но сейчас, в этих обстоятельствах, это не имеет никакого смысла. Я оступилась, выдала себя, попала к ним в лапы, мне уже нечего терять. Но кроме этой гордости у меня ничего больше и не осталось! Я не отдам ее!
Поток невероятной ярости придаёт мне сил, которые, я думала, навсегда покинули меня, и эта ярость подталкивает меня: мне наконец удаётся приподняться и дотянуться до его лица. Я впиваюсь пальцами в его глаза, он кричит, отшатывается от меня и хватается за лицо.
Я быстро хватаю нож с пола и бью Айхенвальда в живот что есть мочи. Из его груди вырывается глухой стон.
Это вам за Россию. За Большой дуб. За весь советский народ. За то, что вы сделали с нами. За то, что вы сделали со мной.