Вот моя месть.
Покачнувшись, он замирает в моих руках и в ужасе смотрит в мои глаза. В мои глаза, полные ненависти. Наверное, там отражается огонь, пылающий в моей душе.
Я не произношу ни слова — мой взгляд красноречивей любых немецких слов, которые я знаю. Я рада, что мои глаза — последнее, что он видит, перед тем как отправиться в ад.
Его веки медленно опускаются. Вдруг я осознаю, как крепко держу его, и тут же разжимаю пальцы. Его туша плюхается на пол, как мешок с дерьмом.
Я плюю на его фашистское лицо, представляя, сколько людей успела погубить эта мразь.
Мне тошно, омерзительно, гадко стоять здесь, помнить все то, что только что произошло, мне хочется смыть с себя этот позор, застрявший у меня в горле и стремительно переходящий в отвращение к самой себе за то, что со мной сделали.
Но я снимаю свою одежду, стягиваю штаны с трупа Айхенвальда, быстро влезаю в них, затягиваю ремнём, надеваю ненавистный эсэсовский китель Айхенвальда и набрасываю сверху его неотразимый кожаный плащ. Прячу волосы под мерзкую фуражку с изображением мертвой головы, убираю в карман пистолет и без лишнего шума вылезаю через окно.
Нет, я не сдамся. Я еще могу бороться.
Теперь я должна спасти Вову.
Глава 9
London Grammar — If you wait
Штаны этого гада Айхенвальда мне сильно велики. Затянуть ремень сильнее не могу, поэтому штаны приходится подтягивать, да еще так, чтобы не заметили ничего странного. К счастью, плащ скрывает многое, но я не запахиваю его слишком сильно, чтобы фигура казалась внушительнее.
Выбравшись через окно, я осторожно обошла здание гестапо, и теперь поднимаюсь вверх по Советской улице. До сих пор на меня никто не обращает внимания. Я стараюсь идти так, чтобы и не привлекать его к себе.
Фуражка не играет мне на руку — больно заметная. Как бы не решил кто со мной поздороваться. Тем не менее, без фуражки было бы еще хуже – издалека бы увидели, что я девушка.
Погода на моей стороне. Поначалу дождь едва накрапывал, но с каждой минутой он усиливается, поэтому людей на улице почти нет. Немцев мне на пути пока совсем не встречалось – лишь несколько местных жителей, занимающихся своими делами под крышей крыльца.
Я стараюсь идти твердым, размашистым шагом, чуть ссутулившись, чтобы спина и плечи выглядели шире, а шея – короче и толще.
Пока все идет гладко, но самое сложное впереди. Я должна вытащить Вову из сарая таким образом, чтобы никто не решил к нам присмотреться, а потом вывести его из Михайловского — тоже так, чтобы никто ничего не понял.
Звучит как безумие. Но уйти без Вовы я не могу. Не прощу себе. Не попыталась — всё равно, что родину предала.
Я не горжусь своим планом, он слишком хрупкий и с треском провалится при малейшей проволочке. Все целиком зависит от удачи. Но другого пути я не вижу, даже если он есть.
Мы снова отдаемся на волю случая.
В мирное время девочки мечтают стать актрисами, мечтают играть роли в кино и на сцене. Я никогда о таком не мечтала, а стала актрисой. Но это кино – жизнь и смерть, сцена без права на ошибку.
Роли сложнее у меня прежде не было.
Времени в обрез. Как только они найдут труп Айхенвальда — мне конец.
На крыльце одного из домов стоят двое солдат, курят и смеются над чем-то. При виде меня они выпрямляются и кивают мне в знак приветствия. Я киваю в ответ.
К счастью, они слишком далеко, чтобы разглядеть мое лицо. Думаю, именно поэтому они поздоровались не вслух – для этого им нужно знать имя и звание офицера. Самое главное: в том, что я – офицер, они не сомневаются. Хорошо.
Меня бьет мелкая дрожь из-за всего пережитого за последние минуты, но я бы давно уже была мертва, если бы не выдрессировала в себе умение взять себя в руки и отбросить все ненужное, когда требуется выполнить задачу. Этому война научила меня еще осенью сорок первого.
Не смогу сохранять хладнокровие – тут же выдам себя и погибну.
Я не девушка, с которой произошло много страшных вещей. Не девушка, которой хочется плакать. Я – не та, кого только что чуть не изнасиловали. Я – боец Соловьева, и я выберусь отсюда.
Сарай совсем близко, до него остались считанные шаги. Главное теперь все не испортить.
Я оглядываюсь назад, чтобы проверить, не идет ли кто позади, а потом разворачиваюсь назад всем корпусом и машу рукой, как будто подзываю кого-то к себе, чтобы никто, если видят меня через окно, не решил, что я боюсь погони.
В поле моего зрения поблизости никого нет. Еще бы – в такую погоду. С этим мне очень повезло, сказать нечего.
Все той же уверенной походкой, не скрываясь, чтобы не вызвать подозрений, иду к сараю и, отодвинув все защелки, открываю дверь.