Клацанье их зубов прямо у моих пят, угрожающее рычание, злобный лай. Они ведут немцев за мной.
Одна из овчарок свирепо бросается на меня и впивается зубами в ногу. Меня пронзает боль. Инстинктивно пытаюсь сбросить псину со своей ноги, но она только сильнее вгрызается в нее. Тут же подбегает вторая, готовясь наброситься на меня, но я успеваю пристрелить ее. Еще один выстрел, жалобный скулеж — и собака, укусившая меня за ногу, тоже остается позади.
Третью я подстреливаю на расстоянии.
Сапоги хороши, но и у овчарки хватка не как у козлёнка.
С такой ногой далеко я не убегу. Догонят. В открытом бою мне с немцами не справиться.
Лая я больше не слышу – похоже, у них было всего три собаки. Это хорошо.
Со следами проблем тоже не должно возникнуть – здесь много травы. Людей здесь тоже ходит много, поэтому понять что-то по этой траве сложно. Они не успеют с этим разобраться, будут смотреть на другие указатели.
Тело последней овчарки лежит ближе к повороту налево, остальные собаки тоже лежат в этом направлении. Фрицы решат, что я побежала туда. Поэтому я быстро переваливаюсь через забор дома справа — дальше убежать не успела бы — и падаю в кусты.
Пока я выжидаю, меня не покидает ужасное ощущение, будто за мной наблюдают. Надеясь, что мне лишь кажется, я медленно оборачиваюсь, и вижу в окне дома женщину лет сорока. Волосы на затылке встают дыбом.
Она смотрит прямо на меня; я – на нее, готовясь в любой момент сорваться и бежать. Безусловно, она видела, что здесь произошло, и она понимает, кто я такая.
А вот я не знаю, кто она. Я не знаю, на чьей она стороне.
Но размышлять долго не приходится. Немцы уже здесь.
Их шестеро, шестеро солдат вермахта. Они осматриваются, прикидывая, куда я побежала, и тоже замечают женщину в окне.
Один немец обращается к ней по-русски:
— Где есть партизанка?
От напряжения я задерживаю дыхание.
Женщина открывает окно и отвечает:
— Девочка в немецкой форме, она побежала туда.
Она указывает на поворот, у которого лежит труп овчарки.
Я выдыхаю.
— Будьте осторожны, у неё есть пистолет, — добавляет женщина.
И они ведутся.
Немец благодарит ее, и, переговариваясь между собой, они бегут, куда она сказала.
Я киваю ей в знак благодарности. Решив, что опасность миновала, тихо выползаю из кустов, крадусь мимо окон и так, бесшумно, чуть прихрамывая, превозмогая боль в лодыжке правой ноги, я пробираюсь от дома к дому, надеясь и молясь, что не наткнусь на кого-то еще.
Мои губы дрожат. Еще немного. Совсем чуть-чуть, и я...
...я вижу поле. Вижу Свапу, в этом месте ее русло больше похоже на извилистый ручей. А дальше леса — те леса, которых боятся фашисты... леса курских партизан.
Вот он — путь к свободе. Вот она, свобода, — совсем рядом!
Со всех ног я бросаюсь к ней. Но вот сзади снова раздается щелчок пистолета, и я замираю. Вздрагиваю, когда голос за спиной произносит:
— Партизанка.
Я хорошо знаю этот голос.
Этот волк снова нашёл меня. Лейтенант Кирхнер.
Я оборачиваюсь.
Как вчера утром, он стоит напротив меня, вытянув руку с глядящим мне в сердце парабеллумом.
Сквозь стену дождя я вижу его лицо. Обыкновенно строгое, сейчас оно кажется мне печальным. Нет ухмылки, губы сжаты, он серьезен, смотрит на меня с какой-то тоскливой грустью в глазах.
И именно в этот момент ко мне приходит понимание: все это время, с того самого дня, как мы с Сашей убили его солдат в лесу, это был поединок двух людей. Меня и обер-лейтенанта Кирхнера.
Он никогда не оставит меня в покое. Это не прекратится, пока один из нас не умрет.
Я устала бегать.
Поднимаю пистолет и беру его на прицел. Кирхнер не шевелится. Впервые мы равны перед лицом смерти. Наконец мы закончим эту дуэль.
Не думая, я спускаю курок.
Но выстрела не происходит. Осечка.
Пытаюсь выстрелить снова, еще раз, и еще, прежде чем смириться: у меня больше не осталось патронов.
Еще не поверив в это, еще не склонив голову перед своим палачом, перед своей судьбой, я беспомощно смотрю на пистолет в своих руках. Поднимаю глаза на Кирхнера и снова опускаю на пистолет.
Нет. Нет, нет, нет...
Я прошла такой путь... чтобы все закончилось вот так?
Это война. Да... Именно так здесь все и заканчивается.
Смерть... все это время она потешалась надо мной. Отбирала всякую надежду, а потом снова давала мне поверить, что я могу выжить.
Наверняка это смешно.
Смотреть на то, как я барахтаюсь в этом кровавом болоте, и знать наперед, что зря. Жалкое зрелище. Так смерть и забавляется. А над чем ей еще потешаться, если не над нашими попытками улизнуть от нее? Мы отчаянно бежим от нее со всех ног, не подозревая, что она повсюду. Наблюдает и ухмыляется, зная, что исправно выполнит свою работу и в этот раз.