Я опускаю руки. Мои пальцы безвольно разжимаются, пистолет падает в траву.
Капли дождя бьют по моему лицу, стучат по чёрному плащу Айхенвальда и серому кителю Кирхнера, барабанят по его фуражке, а я жду. Жду, когда выстрелит Кирхнер.
Но вместо этого он опускает пистолет.
И мне становится страшно. Я отшатываюсь.
Неужели он хочет вернуть меня туда? Неужели он все еще верит, что я что-то расскажу? Неужели после всего этого он не понял...
Растерянная и бессильная, я с недоумением гляжу ему в глаза, моргая мокрыми ресницами.
И тогда он тихо говорит:
— Беги.
Земля как будто уходит у меня из-под ног.
Не в состоянии закрыть рот от удивления, я пячусь назад, продолжая смотреть Кирхнеру в глаза, пытаясь понять, что он задумал.
Но он не двигается с места. Он просто... просто.... смотрит на то, как я ухожу.
Он... он... отпускает меня?
Я все ещё жду выстрела. Делаю еще несколько шагов назад. А потом бросаюсь прочь что есть мочи.
Глава 10
Сначала я просто бежала. Бежала через темный лес, бежала, не оглядываясь, не видя ничего перед собой. Спотыкалась, поскальзывалась на влажной траве, падала, поднималась и снова бежала. Как можно дальше от этого ужасного места, где я едва не потеряла себя, где я едва не продала свою душу дьяволу.
Грозные раскаты грома разрывали мою голову на части, подгоняли меня. Мокрые ветки хлестали по лицу, царапали мою кожу, прокусанная псом нога болела, тянула меня вниз, будто овчарка все еще висела на ней, но я не останавливалась. Бежала, и мне казалось, будто я не двигаюсь с места. Бегу изо всех сил, теряю их, но ни на милю не удаляюсь от этого кошмара.
Обернусь – и они меня достанут. Я не вернусь туда! Никогда! Ни за что! Никогда!
Когда я наконец остановилась, Михайловское было далеко позади. Так я думала.
Ноги больше не могли держать меня, я прижалась спиной к сосне и стояла так, держась руками за ее ствол, покрытый мягким, мокрым мхом. Молнии сверкали над высокими кронами, разрезали стремительно темнеющее небо.
Горло болело, разрывалось, я чувствовала, как трескалась плоть внутри меня. Мне казалось, что я выплюну свои легкие. Тупая боль пронзала мое тело, я едва могла дышать.
Гром наполнял своим грохотом весь лес, как взрыв грозил сбить меня с ног своей волной, и я впивалась в ствол ногтями, чтобы устоять. А потом разжала пальцы и медленно сползла на землю.
Из глаз брызнули слезы. Все то плохое, что накопилось во мне, стремительным потоком вырвалось наружу. Я не плакала, я рыдала.
Прежде мне не давалось возможности горевать, оплакать свои потери. И теперь я оплакивала их всех. Я оплакивала Сашу, Настю, ее дочь и всех жителей Большого дуба, тетю Варю и Вову, которого оставила в логове шакалов.
Где миражи, а где правда, я больше не знала.
Рыдая, я сорвала со своей груди шеврон с ненавистным орлом, держащим в лапах дубовый венок со свастикой. Я взглянула на него и отбросила прочь, как что-то грязное и отвратительное. Дубовый, дубовый венок! Почему же они уничтожают на нашей земле те символы, которые уважают сами?
От негодования я разозлилась еще сильнее и сорвала погоны, давившие мне на плечи. Затем – петлицы с воротника кителя, и вздохнула с облегчением, потому что, кажется, избавилась от всей нацистской символики. Дышать стало легче, но меня бил озноб. Я укуталась в плащ, не в силах остановить поток слез.
Саша погиб, Большой дуб погиб, тетя Варя погибла, все они погибли. Все, кто мне помогал, теперь мертвы. Я снова выжила, снова выбралась одна. Я никого не спасла. Заслужила ли я то, что имею? Заслужила ли их жертву? Или это бремя – и есть мое наказание?
Мысли одолевали меня, сдавливали, мешали дышать, мешали сердцу биться. Вина пережимала поток крови, и кровь застывала в моих жилах.
Я так хотела выжить, и теперь снова винила себя за то, что мне это удалось. Винила и ненавидела себя за свою слабость, за свою беспомощность, за свою немощность.
Слезы заканчивались, и я чувствовала, что теперь внутри у меня снова пусто. Кроме слез, злости и горечи там ничего и не было. Вот из чего я теперь состою.
Только одно осталось – один вопрос.
Почему?
Вопрос, который не покидает мою голову по сей день.
Почему он отпустил меня?
У меня не было ответа. Не было даже предположений. Их нет и сейчас.
Но я понимала одно: никто в здравом уме мне не поверит. Сочтут предательницей, если я попытаюсь рассказать кому-то правду. Об этом никто, ни один человек на свете не должен узнать. Ни одна живая душа.
Я спрятала эту тайну глубоко внутри и молила Бога о том, чтобы она осталась там навсегда. Об этом молюсь и сейчас.