Я сидела так, глядя в черноту леса, пока ужас не стал отступать. Теперь мне казалось, что холодные капли этого неистового дождя смывали с меня всю дрянь, которая нацепилась на меня в Михайловском. И я закрыла глаза, прижавшись затылком к стволу, который теперь казался мне теплым.
Мне дан еще один шанс. Нужно ли спрашивать зачем?
Луна и звезды были скрыты плотной серой пеленой. И я решила, что тогда молнии осветят мой путь.
В свой отряд я не могла вернуться – в этом районе немцы нашли бы меня раньше, чем я нашла бы партизан.
От Михайловки до Старшее верст шестьдесят.
Безоружная, я пошла на запад. Туда, обратно, в свои земли, к родной деревне, к Хинельским лесам. Туда, где у меня был шанс. Я знала: смогу добраться до Хинельских лесов — найду партизан.
Что ж, мне это удалось.
Иногда я вспоминаю, что чуть не сдалась. Вспоминаю, как в Михайловском, после расстрела тети Вари, решила больше не бороться. И тогда мне становится стыдно.
Что бы подумала мама, если бы узнала об этом? А что, если Саша это видел? Он во мне разочаровался?
С тех пор прошло три месяца. Ещё три месяца войны.
И вот я здесь. В январе сорок третьего.
Двадцатая зима моей жизни. Широкие просторы курской земли покрыты глубоким снегом. Нос красен от мороза, горло болит, но на душе тепло.
Сегодня мы поздравили фрицев с Новым годом. Только что окончился бой. Гарнизон, засевший в кирпичном здании Хомутовского райисполкома, мы выманили в поле, окружили и разгромили.
Ночью мой отряд занял Калиновку, где утром мы инсценировали большую гулянку, чтобы дать немцам как можно скорее узнать о себе. Купившись на уловку нашего командования, фрицы предприняли наступление. Они, бедняги, тогда еще не знали, что партизаны из отряда Чапаева заняли Георгиевский – поселок у Хомутовки со стороны Хинельского леса.
Вместе мы взяли их в клещи. Хомутовку и Калиновку разделяет большое поле – вот на этом-то поле мы их и уничтожили.
В декабре обе попытки расправиться с этим гарнизоном были неудачными. Наконец нам удалось выбить их из Хомутовки. Надолго ли – покажет время. Все равно, того гляди, скоро сюда придет Красная армия, и вместе мы освободим Курский край от фашистов раз и навсегда.
Все это понимают. Давно уже все поменялось против воли немецкого командования. Война все стремительнее катится на запад.
Полторы сотни гитлеровцев мы сегодня точно положили. Но и своих потеряли немало. Жаль товарищей, но они погибли смертью, которой все бы мы хотели умереть.
За одно только мне горестно.
Земля скована морозом, лопаты ее не возьмут. Могилу можно вырыть с помощью ручных гранат, но у нас каждая на счету, а для братской могилы потребуется куда большее их количество, чем мы располагаем. Где похоронная команда – нам конечно неизвестно. Скорее всего, так и пролежат они, наши павшие товарищи, здесь до весны, пока какие-нибудь мальчишки не забредут сюда в поисках трофеев и не наткнутся на останки, вышедшие из-под снега. Это здесь уже обычное дело.
Мы ходим по усеянному окоченевшими трупами полю, стараясь не наступать на них, собираем винтовки и пистолеты, любое оружие – все, что пригодится в следующем бою.
Раньше страшно было так ходить, теперь уже нет. Страшно только если не знаешь, чем закончился бой для тех, кто здесь тебе дороже всех. Тогда ходишь меж трупов и молишься, чтобы не найти своего среди мертвых. Но сегодня я знаю – Вера, Леня и командир Кулик пережили этот бой.
Вокруг белая снежная степь. Небо большое, светлое и ясное – ни облачка. Солнце светит, ложится на все вокруг красивым цветом, но не греет. Изо рта и из носа идет пар, но мне этот мороз не страшен – у меня теплая стеганая фуфайка, такие же стеганые ватные штаны, валенки и ушанка. Выглядит ватник несуразно, по сравнению с лощеной-то всякой формой из книжек, зато толковый, защищает от обморожений. Чего не скажешь о фашистском обмундировании.
Мы знали, что немцы собирались взять Москву еще до зимы сорок первого, и все же даже сейчас, зимой сорок третьего, в заснеженных полях России, мы дивимся их вызывающей самонадеянности.
Вот как выглядит гордыня. Труп стынет на трупе. Немецкие солдаты, жандармы и полицаи. Они лежат там, где их настигла смерть, коченеют в коротких серо-голубых шинелях, слишком коротких и слишком тонких для русской зимы – так же, как их брюки и кители. Они думали, что в декабре сорок первого будут греться на московских печах, вместо этого, в январе сорок третьего, лежат в сугробах, с завязанными на голове украденными у нас тряпками.
Глядя на их вплющенные в снег остекленевшие скорченные тела и не подумаешь никогда, что это грозные завоеватели Европы, лихие претенденты на господство над всем миром. У одних бабьи платки под касками, у других – намотанные на голову шарфы да всякое тряпье и забитые снегом глотки. Среди сих и пара счастливчиков в краденых советских тулупах, которые они раньше не признавали. У рядовых на ногах жалкие ботинки, у офицеров сапоги, у некоторых эрзац-валенки – а ведь не так давно они называли варварскими даже простые русские валенки.