У волков выбиты волчьи зубы.
Нет в человеческих трупах ничего приятного, ужасное это зрелище, особенно если подумать, что всего каких-то полчаса назад вот этот вот замороженный кусок мяса ходил на двух ногах, дышал, мыслил и о чем-то мечтал, был кому-то сыном, другом и возлюбленным. Этим лицом, половина которого снесена теперь выстрелом бравого советского ППШ, когда-то кто-то любовался, кто-то это лицо целовал, кто-то мечтает его увидеть вновь. Эти оловянные глаза раньше смотрели и видели, губы улыбались и грустили. Руки ласкали и обнимали, трудились и писали, сжимались в кулаки, держали кружку с пивом, а теперь валяются синие, оторванные миной, недалеко от туловища.
Но это война, и немецкие трупы здесь приятны взору. Не потому, что сердца у нас давно зачерствели, хоть это и так, а потому что мы, глядя на них, понимаем, что враг обескровлен на этом клочке земли, и что победа стала ближе, что немецкая армия сократилась, что они не убьют больше наших, потому что сами уже убиты. Мертвец в фашистской куртке здесь не чей-то сын, брат и отец, а еще один солдат, которого лишилась гитлеровская армия. Солдат, который мог убить или убил родного.
Берлин еще не пал. Они еще смакуют вино в Париже, пьют пиво в Варшаве. Но здесь, в России, гитлеровская Германия уже расплачивается за кровь, за горе, за слезы, за дым человеческих костров.
Сведенные судорогой, ощеренные, перекошенные лица. Среди всего этого снега они похожи на обледеневшие восковые фигуры. Кажется, что даже мертвым, им здесь, на чужой, враждебной земле, холодно и страшно.
Они растоптали мой дом и мой мир. Теперь они лежат здесь, поверженные, скареженные в снегу.
Но ликовать я не могу.
Мне их не жаль, нет. Я им вовсе не сочувствую. Глядя на их одеревеневшие от стужи тела я вижу справедливость. Но здесь, среди них, меня не покидает мысль о том, что и я должна была лежать, скошенная пулей...
Три месяца на войне – это много. Здесь каждый день за год жизни считается. Потому и изменяется за это время многое. Только вот мне кажется, что изменили меня не три этих долгих месяца, а один лишь короткий миг. Тот миг, когда мой враг выбрал не стрелять.
Мысль о том, что я жива только потому, что он пощадил меня. Иногда она накрывает меня, и я вынуждена признать, что совершенно запуталась.
Когда-то правила войны казались мне простыми. Убей фрица – или он убьет тебя. Мы следовали этому правилу изо дня в день на протяжении многих месяцев, и все было совершенно понятным.
Было белое – наши матери, отцы, наши товарищи и наши дети.
И было черное – фашисты и предатели советского народа.
И мы должны были бороться с этой темной силой. Я четко знала свое место и свою роль. Точно знала, что должна делать, и, выпуская пулю в чье-то тело, ни секунды не сомневалась в том, что это естественно, что я здесь за этим. Иначе и быть не могло. Такова война. В ней никогда не было ничего сложного, но с того дня, как Кирхнер опустил свой пистолет, я перестала понимать, как она устроена.
Я по-прежнему глубоко их ненавижу. Но больше я не срываю с них жетоны.
Вдруг все не так просто.
Нет, я не стала добрее. Я растеряна. Где-то глубоко в душе. Иной раз в моей голове возникают вопросы, каких прежде в ней не было, и они мешают мне воевать по-старому. Стреляя по немцам, я боюсь, что среди них окажется он. Это, конечно, вряд ли. Наверняка он уже далеко отсюда.
Мне известно, что в октябре сорок второго одна из мотопехотных рот 33-го моторизованного полка 4-й танковой дивизии была дислоцирована в Михайловском и восстанавливала свою боеспособность, пополняясь личным составом и вооружением после боев в Орловской области. К началу ноября их там уже не было.
Я не сомневаюсь, что Кирхнер из гитлеровских мотоциклистов. Просвет на его петлицах и окантовка погон были зеленого цвета – цвет травы и цвет мотоциклетных частей вермахта.
Возможно, это и была рота Кирхнера. Цифр и шифровок на его погонах не было, и я не могу знать наверняка. Во всяком случае, о дальнейшей судьбе этой роты я ничего не знаю. Знаю только, что их цель — Москва.
Мне жаль, что я больше никогда его не увижу. Не думала, что мне будет жаль. Не думала, что захочу увидеть его снова. Но тогда бы я смогла вернуть ему долг и жить как жила до встречи с ним. Я бы пощадила его один раз, и он бы исчез из моей головы навсегда.