Лампы горят тускло, освещая пространство своим красноватым светом и оставляя углы темными, но этого мне достаточно для того, чтобы видеть красивое лицо Саши.
Саша... мой Саша. Он красив от глубины его глаз до нежного прикосновения его руки к моей собственной, красив начиная с его великодушных суждений и заканчивая выражением его родного голоса.
Он так сильно возмужал с тех пор, как мы попрощались с ним в начале войны. Как жаль, что я не могу любоваться им как раньше, как обычная влюбленная девушка. Как жаль, что я больше не могу себе позволить быть ею.
Всего лишь чуть больше года назад, мы имели все то, о чем грезим сейчас. Если бы мы только знали тогда, как были счастливы! Если бы мы только знали, как ценно это, не прислушиваться к шорохам в лесу, не опасаться обстрела, доверять тишине... Держать за руку дорогого сердцу человека, смотреть с ним ночью на звезды и не думать о том, что в любую секунду нас обоих может не стать.
Возможно, через неделю я буду точно так же вспоминать эти дорогие моменты в землянке. Хоть и на войне, но это чудесные моменты. Я боюсь, что однажды они станут воспоминаниями: моменты, когда я еще могла видеть Сашу и слышать его голос.
Тонкие тени дрожат на его красивом лице, в глазах горит огонь. Я вижу – в них пляшет молодой азарт, он искрится желанием жить и защищать эту страну. Но из уст его вырываются совсем другие слова, слова старого романса. Он поет:
Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется, И сердце девичье забьется С восторгом чувств – не для меня.
Мужской хор сопровождают два прекрасных женских голоса – голоса Тамары и Вари. Своим пением они задевают самые тонкие струны моего сердца, и мне самой хочется спеть:
Не для меня цветут сады, В долине роща расцветает, Там соловей весну встречает, Он будет петь не для меня.
Я всегда любила слушать пение Саши, еще до войны он часто пел у костра с гитарой в руках, но тогда это были совсем другие песни.
Не для меня журчат ручьи, Бегут алмазными струями, Там дева с черными бровями, Она растет не для меня.
Иногда он поглядывает на меня прежним, до боли знакомым взглядом, не прекращая петь:
Не для меня придет Пасха, За стол родня вся соберется, «Христос воскрес» из уст польется, Пасхальный день не для меня.
Он поет эту песню так весело, словно она не о смерти. Словно он не знает, что смерть совсем рядом, будто он до сих пор еще не понял, где мы оказались.
В этот момент он кажется мне прежним, таким же, каким был двадцать первого июня – до того, как мы узнали о том, что гитлеровские мерзавцы атаковали границы Советского Союза. И все же я знаю правду – война заставила его повзрослеть. Он не может себе разрешить это показать – ради меня и ради себя самого, он притворяется беззаботным, чтобы не дать страшной действительности уволочь нас в ад.
Здесь рискованно облекать страхи в слова – тогда они могут принять огромные размеры, и превозмочь их станет уже невозможно. Потому и о смерти мы поем так, будто не боимся ее. Пусть она так думает. Тогда и мы будем думать так же.
Саша допевает последний куплет:
А для меня – кусок свинца, Он в тело белое вопьется, И кровь горячая польется. Такая жизнь, брат, ждет меня.
Глава 2
Мы выходим до рассвета. Вражеские дозорные к этому времени утомлены больше всего, наблюдать им труднее. Их внимание уже притупилось, а утренние патрули еще не вышли – отличная возможность пройти незамеченными.
В четыре часа утра мы можем идти к дороге ближе, чем днем – днем их мотоциклы захватывают довольно широкую полосу, по нескольку километров в обе стороны, а ночью только дороги непосредственно – оставляют нам фрицы все-таки немного воздуху. Несмотря на это, мы всегда начеку, держимся в стороне и пребываем в полной боевой готовности.
Мы достигаем Михайловского уже через два часа, но на пропускном посту я стою только в восемь утра. Если бы пришла раньше – немцы бы поняли, что я партизанка.
Все дело в том, что на оккупированных территориях они ввели комендантский час, по которому с семи часов вечера и до семи часов утра хождение по улице запрещено. К семи утра гражданские не успели бы дойти до соседней деревни, они бы могли успеть только выйти за порог своего дома.
Кроме того, по законам немецкой оккупации покидать деревню без особого на то разрешения запрещено. Это правило – очередная попытка фрицев бороться с партизанами. Мы заставляем гитлеровских мерзавцев быть все время настороже.
Разрешение выдается местной венгерской комендатурой. Разумеется, никто никакого разрешения мне не выдавал. Мне его нарисовали.
Сделал это Андрей Пургасов, партизан из нашего отряда, один из бойцов-окруженцев, наш ровесник. Как и я, он замечательно владеет немецким, – в разведку мы не раз ходили вместе – но помимо этого Андрей еще и превосходно рисует. Его талант здесь пригодился: Андрею доверено подделывать аусвайсы – персональные пропуски для передвижения, удостоверения личности. Мы достаем ему бланки, а он подделывает подписи, печати и текст. Без этих пропусков выполнить задачи нам было бы невозможно, но, благодаря способностям Андрея, мы можем беспрепятственно проходить охранные пункты и притворяться простыми мирными жителями.