А может, мне бы было достаточно просто спросить. Спросить, почему он не убил меня. Может, ответа на этот вопрос было бы достаточно, чтобы освободить меня.
Я чувствую себя его заложницей.
Мне кажется, будто он рядом, наблюдает за мной, идет по пятам и всегда знает, где я и о чем я думаю, и потом, однажды, он появится и скажет, что пришло время расплачиваться.
Может, этого Кирхнер и добивался? Решил сыграть со мной злую шутку?
Иногда я чувствую его дыхание на своей шее, как тогда, когда он заставил меня надеть платье. Но я оборачиваюсь, и его нет рядом.
Может быть, дьявол все-таки завладел моей душой.
— Яся, — вдруг зовет Леня, находящийся в паре метров от меня. — Глянь-ка.
Леня, как и Саша, красноармеец, только артиллерист. Среднего роста русый паренек из Чкалова. В этом отряде всего на месяц дольше, чем я. Попал в плен под Орлом и бежал в июле сорок второго.
Перешагивая через трупы, я направляюсь к нему. Снег хрустит под подошвой, но я чувствую загнанные под него человеческие ошметки.
— Офицер, — говорит Леня, когда я оказываюсь рядом, и указывает рукой на один из трупов, лежащих перед ним. — Возьмем его?
Я ошиблась, это не труп. Он ещё живой. Лежит на безобразном трупе полицая без лица и с трудом дышит. Я вижу, как едва заметно вздымается и опускается его широкая грудь. У него серьезное ранение в районе печени. Черная кровь так и хлещет. Не жилец.
От ранения мой взгляд поднимается к его лицу, и у меня подкашиваются ноги.
По его посиневшим губам стекает тонкая струйка крови. Лицо бледное, от трупов вокруг его отличает только едва заметное дыхание и безмолвное шевеление губ, но я все равно узнаю знакомые черты.
Благородный профиль, прямой нос, русые брови над едва приоткрытыми голубыми глазами... Нижняя губа чуть полнее верхней.
Не может быть...
Мое сердце бешено колотится, его глухие удары отдаются у меня в ушах.
Он... так беспомощен. Он не видит меня, смотрит в пустоту перед собой. Вряд ли даже осознает, что над ним стоят враги.
— Nur Wasser... (нем. Воды...) — хрипит он. — Bitte... (нем. Пожалуйста)
Это голос человека, одной ногой уже стоящего в могиле. Он больше ничем не напоминает обер-лейтенанта Кирхнера, которого я боялась.
Он ли это?..
Я быстро вытаскиваю флягу, опускаюсь на колени, осторожно приподнимаю его голову и подставляю горлышко фляги к его губам. Офицер начинает жадно пить, с большим трудом, много воды проливается мимо его рта, течет по подбородку вниз, а я, то ли со страхом, то ли с надеждой, вглядываюсь в его лицо.
Это он, это его черты. Это не его взгляд, но он умирает.
— Wie heißen Sie? (нем. Как Вас зовут?) — тихо спрашиваю я в надежде, что он услышит меня и назовет имя. Другое имя.
Он начинает потерянно вертеть головой, будто в поисках источника звука.
— Wie heißen Sie? — повторяю я, разволновавшись еще больше, и приближаюсь к его лицу, чтобы он смог найти меня.
Наконец, он оборачивается ко мне, и все внутри меня холодеет от страха. Его глаза будто сделаны из опалового стекла, в них нет жизни. Он не смотрит на меня, хоть его взгляд и уперт в мое лицо. Он смотрит, будто видит что-то сзади моего затылка, словно я прозрачная.
— Meine Kleine... bist du das? (нем. Моя малышка... это ты?) — вдруг выговаривает он, что-то радостное загорается в его глазах, синие губы трогает судорожная улыбка, и все внутри меня холодеет.
Он уже бредит... что же...
Я еще раз опускаю глаза на ранение, распахиваю его шинель и бледнею. Края раны вывернуты наизнанку, оттуда выступают обрывки мышц. Внутренности торчат наружу.
Могу думать лишь об одном. Бросаюсь искать документы в его карманах, и вот в моих руках испачканная кровью Soldbuch (нем. солдатская книжка). Дыхание спирает, когда я открываю ее и читаю имя на первом развороте.
Хайнрих Гольцгютгер.
Я еще не раз спрошу себя, почему почувствовала облегчение в этот момент. Почему мне полегчало так отчетливо, что это чувство нельзя спутать ни с чем другим. Почему меня отпустило, когда я узнала, что это не Кирхнер.
Но об этом я вспомню позже.
А пока я выдыхаю. Поднимаюсь на ноги, оборачиваюсь на Леню и вздрагиваю от неожиданности. Я напрочь забыла о нем. В его взгляде стоит неприкрытый вопрос. Никогда еще Леня не смотрел на меня с такими сомнениями.
— Оставим его, — говорю я ему. — Он не выживет.
— Ясен пень, вижу, — отвечает Леня, сведя брови, и задает вопрос, который его так волнует: — О чем это ты с ним разговаривала?
Недоверие в его взгляде заметил бы даже слепой. Я открываю рот, чтобы ответить, когда Хайнрих начинает звать: