Веру обнимает Родионов Пашка, ее любимый. Несколько месяцев назад его семья была расстреляна в одном из уничтоженных карателями поселков.
Но они есть друг у друга, счастливые. И мы с Сашкой такими были. Я улыбаюсь этой мысли. Хороший сегодня день.
Давно этот зал не слышал русских мелодий. Два года уже как. Кажется, старый патефон рад играть советские пластинки. Ему и самому, наверное, не верится.
Стоит зазвучать «Синему платочку», к нам подбегает Леня.
— Ну, чего расселись! — ругает он нас. — Пошли танцевать!
Пашка с Верой легко поднимаются и бегут в центр зала. А я протестую, но Леня тянет меня за руку, не оставляя мне шансов остаться на скамье. Мы оказываемся в центре зала, среди вальсирующих пар. Большая часть мужчин здесь бойцы из партизанских отрядов, а женщины в основном из местных жителей.
Леня подхватывает меня за талию правой рукой, левой берет мою руку к себе в ладонь, притягивает меня к себе, и начинает движение.
Он младше меня на полгода, но выше на голову. Вальсируя, он не отрываясь смотрит на меня.
— Глупая ты, Яся, — говорит он с легкой улыбкой на губах. — Война вокруг, и что с того? Жизнь-то продолжается.
Я знаю, о чем он говорит. Саша сказал бы так же. Пусть многие погибли утром, но вечером мы пляшем, зная, что завтра погибнут другие. Быть может, мы сами завтра отведаем фашистской пули. Но сегодня мы живы. Потому и танцуем – завтра шанса может уже не быть.
Мы кружимся в вальсе, и я признаю: это помогает. Я не испытывала такого уже очень давно. Если бы не гимнастерки вокруг, можно было бы и вообразить, что я еще не совершала всех этих ужасных ошибок, и сердце мое еще не стало поганым, и бомбы еще не падали на советские города...
Его ладонь лежит на моей лопатке, моя рука – на его предплечье.
В последний раз я танцевала вальс на выпускном и иногда сбиваюсь с такта, но Леня отлично ведет и даже успевает непринужденно болтать в это время.
Вращаюсь под его рукой и чувствую в нем опору, все как в бою.
— Я смерти не боюсь. И когда буду лежать в окопе с пробитой головой, — говорит Леня, когда я возвращаюсь к нему в руки, — жалеть буду только если этот вечер с кислой миной на скамье проведу.
— Ну, может, хотя бы тогда ты замолчишь.
— Дерзишь, уже хорошо.
Я не сдерживаю улыбки. По лицу Лени вижу, что это его радует, но в следующую минуту я случайно наступаю ему на ногу. В ответ он шутит о прифронтовой балетной школе, в которую мне стоит обратиться со своей проблемой.
Большое сокровище, иметь такого друга как Леня Кузнецов. Только бы он не пополнил список тех, кого я погубила.
Танцы заканчиваются, и вот мы снова за столом, поминаем умерших и поем песни. Они нас спасают и лечат нам сердца, как хорошие новости из-под Сталинграда.
Музыка гармони льется вместе с песней, согревает душу. Воскрешает тех, кто уже умер. Перед глазами стоит лицо Саши, в голове сменяют друг друга светлые воспоминания... такие близкие, но такие далекие... Кажется, это было еще вчера, а секунду спустя, будто уже год прошел.
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Все как в песне. Степан Афанасьевич играет на старой гармошке. Только мы больше не в землянке.
Вера обнимает меня и кладет голову мне на плечо, плавно качаясь в такт пению партизан, баюкая нас обеих.
Как же она не вписывается в декорации этой войны! Взглянешь на две ее косички – так никогда и не подумаешь, что она хоть раз своими ручками касалась холодного ствола пистолета. Но по глазам ее видно, сколько крови они видели и сколько боли в себе накопили.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Я тихо подпеваю им.
Под пение гармони воспоминания проносятся перед моими глазами одно за другим. Прощание с отцом, потом с братом, потом с матерью. Ее глаза да плачь Катюши, моей младшей сестры. Объятия перед калиткой родного дома. Перестрелка на Буковице, встреча с Сашей. Наш последний вечер в землянке под Веретенино.
И, наконец, лицо Кирхнера. Оно так внезапно появляется в моем сознании, что я пугаюсь. Как будто и забыла, что оно там живет. Я вдруг увидела его так отчетливо, как если бы он стоял сейчас передо мной.
Ты сейчас далеко, далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти не легко,
А до смерти – четыре шага.
Как гром рассекает мою душу ужасная мысль. Только сегодня, после встречи с умирающим офицером, так похожим на него, я вдруг осознаю: а ведь Кирхнер тоже может быть уже мертв. И тогда я никогда уже ничего не пойму...