Что-то внутри меня горько сжимается, как при вынесении окончательного вердикта, но я игнорирую это. Мне нужно подышать.
Выбираюсь из-за стола. Обещаю Вере, что скоро вернусь. Надеваю тулуп, выхожу на морозное крыльцо и тут же замираю, увидев перед собой высокий силуэт в светлом полушубке. В нос тут же врезается запах иностранного табака.
Мужчина оборачивается. Мягкий свет праздника из окон освещает его суровое молодое лицо. Командир Кулик.
— Извините, — буркаю я себе под нос и уже берусь за ручку двери, чтобы войти обратно в зал, но он останавливает меня:
— Не нужно. Останься.
Конечно, девчонке в фашистской форме, хоть и с содранными погонами, попасть в отряд было нелегко.
Партизаны, которых я встретила в Хинельских лесах через несколько дней после побега из Михайловского, всерьез подумывали расстрелять меня на месте. На всякий случай. Осудить их за это я не могу – брать в отряд незнакомого человека всегда страшно. Любой может оказаться предателем, продавшимся немцам. А тут я еще и в одежке эсэсовской.
Один из партизан, тот самый Степан Афанасьевич, все-таки настоял, что нужно меня командиру показать, и тот уже пусть решает, что со мной делать. Так и поступили. Отвели меня к командиру Куликову, он меня узнал – на собрании в Подах однажды повстречались. Тоже окруженец, как и многие здесь.
Я честно рассказала ему все. Все, кроме последнего эпизода моего побега. В моем рассказе не было лейтенанта Кирхнера, опускающего пистолет и отпускающего меня.
То, что мы с Куликовым были знакомы, отнюдь не означало, что я не могу быть предательницей. Но он мне почему-то поверил и взял в отряд. Я благодарна ему за доверие и за то, что дал мне еще один шанс послужить отечеству.
Несмело поравнявшись с командиром, я складываю ладони у рта. На этом морозе тепло валит изо рта белым паром, в носу сразу же начинает щипать.
Снег блестит от падающих на него лучей света из горящих окон. Красиво и спокойно. Только сзади, из-за закрытой двери совхоза, доносится музыка и оживленные голоса.
Некоторое время мы просто молчим. Смотрим на хаты, что стоят перед нами вдоль дороги.
Когда воздух разрезает твердый голос командира Кулика, я поворачиваюсь к нему. Он не смотрит на меня – смотрит куда-то вдаль, туда, за хаты, в бескрайние снежные поля.
— Я ловлю себя на грешной мысли иногда... — он делает затяжку. — Часто задумываюсь, доживу ли до дня Победы. А надо бы думать не о себе, а о том, наступит ли он вообще.
Хочет мне исповедоваться. Виновато признается в этой, такой простой и естественной для человеческой природы мысли. Все потому что время войны эта мысль, простая и естественная, как у всех живых тварей, кажется тяжким грехом.
И Кулик это знает. Что хотеть жить – не преступление, даже на фронте. Только все равно на душе тяжко. Ему станет легче, если кто-то, кроме него, будет знать.
Тяжело нести бремя одному. Я это не понаслышке знаю. Когда можешь разделить с кем-то постыдный помысел, за который тебе наедине с собой совестно, тогда кажется, что не такой уж ты и плохой человек, раз тебя за это клеймить позором не стали.
Хотела бы и я поделиться с кем-то тем, что меня снедает.
— Наступит, командир, не сомневайтесь, — отвечаю я с уверенностью. — А увидим или нет... утешьте себя тем, что приближаем его.
Командир кивает, выдыхая дым сигарет.
Ему всего двадцать три года, а он уже возглавляет партизанский отряд. Трудно с такой ответственностью на плечах ходить. Наверняка он спрашивает себя иногда, достоин ли командовать этими людьми.
Снова молчание. Слышу, как скрипит снег под ногами проходящей вдоль дороги бабушки.
Командир Кулик докуривает сигарету и бросает в снег. Поворачивает голову ко мне. Я поднимаю на него глаза. В ту же секунду он берет меня за плечи и приникает к моим губам.
Я застываю в его руках, как будто подстрелили. Глубоким, настойчивым поцелуем командир размыкает мои губы, но как ни пытаюсь пошевелиться, не могу. Не могу ему ответить. Как паралич схватил.
Куликов отстраняется и смотрит на меня так, будто я только что вонзила нож в его спину. А я смотрю в ответ и слова сказать не могу.
— Простите, командир... — наконец выговариваю я, и он отпускает мои плечи.
Снова отворачивается к хатам напротив и усмехается. Затем снова косится на меня, с какой-то странной улыбкой на лице.
— Что, есть в сердце кто-то? — спрашивает командир и достаёт еще одну сигарету.
Немецкие, наверное, трофейные, сегодняшние. Он так все их за раз выкурит и снова придется крутить самокрутки.