Мы уже не в Курской области, а в Орловской*, но здесь фрицев ненавидят не меньше. За полтора года оккупации жители Суземского района пережили много зверств. Множество из них были зверски замучены немцами и мадьярами. Год назад, во время захвата поселка Кокоревка, восьмимесячная девочка была посажена на штык. Многих угнали в плен.
Тут все как на Курской земле. Фашисты везде одинаковые. Они совершают свои изуверства всюду, где только появляются.
Стоит мне лишь задуматься об этом, как в моей памяти тут же возникает костер из жителей Большого дуба, в нос ударяет запах горящей человеческой плоти, и кровь внутри меня начинает закипать от бесконечной ненависти ко всем, кто носит серо-зеленые кители, каски с выступающими закраинами и имперских орлов на своей груди.
Перед глазами мелькают лица убивших Сашу солдат, лица полицаев Говядова и Дерябкина, лицо ненавистного Шпренгеля, убитого мною гестаповца Айхенвальда. А потом снова появляется лицо, которое я помню лучше всего из всех немецких лиц. Голубые глаза, одно лишь воспоминание о взгляде которых заставляет меня стыдиться самой себя, пугаться своих собственных размышлений.
Семь месяцев с тех пор прошло. Он может быть уже мертв, его тело, может быть, уже давно сожрали лисы. Но он все не оставляет меня в покое.
Черт бы Вас побрал, лейтенант Кирхнер. Прочь из моей головы.
Голос Лёни вырывает меня из потемков беспокойных мыслей:
— Ну вот ты и проиграла, Яська.
Я растерянно гляжу на карты в своих руках, перевожу взгляд на избавившегося от них Лёню. И правда проиграла.
Но победная улыбка на его лице сменяется снисходительной, как будто он боится меня обидеть.
— Ты устала, — говорит он, укутывая меня заботливым взглядом, и протягивает ко мне руку. Его теплая ладонь сжимает мое плечо. — Тебе бы подремать часок-другой. Пока фрицы свои раны зализывают.
Все эти мужчины видели, как мы сражаемся. Видели, как беспощадно косим немцев из своих винтовок, как сплевываем кровь на землю, но они продолжают относиться к нам как к слабым созданиям, нуждающимся в защите и внимании. Смешно даже.
Иногда Леня берет на себя слишком много. Мне не нужна его опека или чья-то еще. Чего греха таить, порой это даже раздражает. А ему хочется о ком-то заботиться. Я это понимаю. И потому мягко убираю его руку со своего плеча и, выдавив из себя улыбку и придав ей всеми силами естественности, говорю:
— Все в порядке. Скоро пойду.
Лето еще не началось, но волосы Лёни уже успели выгореть и сильно посветлеть. Таких шевелюр среди фрицев много, но даже с такими волосами Лёня на немца не похож. Есть все-таки в нас что-то такое, чем мы от них незримо отличаемся. И обмануть это сложно.
Когда баян Клюкина замолкает, Лёня спрашивает, прикуривая немецкую сигарету:
— А вы листовки для полицаев и старост видали?
— Это какие? — откликается Паша, сидящий на скамье у противоположной стены.
— Которые штаб подготовил, ясное дело, какие ж еще.
— Не знаю, я листовки никакие не видал, и вам про них болтать не советую – под трибунал же ж ведь пойдете.
Лёня отмахивается.
— То наши листовки. Считай, наша работа. Вовлекать население в борьбу с фрицами, а полицаев склонять к переходу на нашу сторону. Такое можно обсуждать.
— И кто ж на них откликнется, на эти листовки? — скептически спрашивает Паша. — Они не просто так немцев нам предпочли, ей-богу. Тем более, сейчас, когда они знают, что нам не сегодня-завтра конец. Ты бы сам-то перешел на сторону окруженцев?
— Во-первых, не каркай. Во-вторых... — Леня делает затяжку. — К окруженцам может и не перешел бы. Только вот листовки-то эти и не неделю назад напечатали. И действуют ведь. Уже есть перебежчики.
— Да ну? — сомневается Паша.
В разговор вмешивается Миша Авакян:
— А мне все равно. Я этим скотам не доверяю и никогда не буду. Крысы они все, — презрительно выплевывает он. — Подлые шакалы, тьфу! — Он несильно ударяет кулаком по столу. — Ищут, где привольней, где травка зеленей.
Из-под его сведенных к переносице больших густых бровей смотрят черные глаза обиженным, как у ребенка, взглядом.
— Ну, что уж там, некоторые из них оказались в полиции случайно, — замечает Вася Беседин, мусоля во рту соломинку.
— Как это так, случайно?! — Миша резко выпрямляется и вперивает в Беседина горящий взгляд.
— А вот так! Представь: приходит к тебе фриц и говорит...
Авакян не дает ему закончить:
— Если бы ко мне фриц пришел, я бы его даже слушать не стал. Сразу пулю в лоб бы выпустил и...
— А какая тебе, в общем-то, разница? — раздраженно перебивает его Лёня. — Меня вот их поганые душонки не колышут ни в коем разе. Я их братьями не считаю и не собирался. Главное, чтобы они фашистов с нами били, как мадьяры-перебежчики. Нам же нужны мишени для фрицевских пуль. Тут все просто: чем больше у нас перебежчиков, тем меньше наших убьют. Пусть искупают свою вину. Неважно, из страха или из покаяния. Плевать я на это все хотел. Я не поп. Пусть эти предатели возвращаются и мрут как мухи вместе с нами.