Как будто в довершение этого монолога, Миша смачно хлопает себя по ляжке и стряхивает убитого комара со штанины. Лёня сверлит его недовольным взглядом.
Я не хочу ввязываться в этот разговор. Что проку-то от него. Я не верю ни душегубам-мадьярам, ни уж тем более полицаям, и простить их никогда не смогу. Но идея пользования ими как живыми щитами представляется мне разумной.
— Так, философский кружок, расходимся, — вдруг раздается твердый голос только что вошедшего в землянку командира Куликова. — Через пару часов уточки прилетят, пока есть время поспать. Потом надо будет уже костры жечь.
«Уточками» мы называем самолеты с Большой земли, которые прилетают к нам каждую ночь. Они прилетают всегда – даже в нелетную погоду, даже в грозу. Прилетают и доставляют нам боеприпасы, медикаменты, продукты питания, приносят нам вести о ходе войны и положении на фронте. Забирают раненых, детей, стариков, которые бежали от фашистов в лес и тоже попали в окружение. Иногда забирают и пленных фашистов.
Пару дней назад в расположении нашего отряда сделал вынужденную посадку сбившийся с маршрута «Фокке-Вульф». Обоих лётчиков мы взяли в плен, и уже ночью уточки увезли их, куда следует, вместе со всеми их документами и оперативными картами.
Без их поддержки воевать нам было бы уже нечем. Поэтому так важна сегодня наша задача — защищать аэродром. Потеряем аэродром — не выстоим против немца.
— Есть, товарищ командир.
Взгляд командира Кулика задерживается на мне, и мне уже кажется, что он собирается мне что-то сказать, но Беседин подходит к нему с вопросом и закрывает меня от командира своей спиной.
Наверное, показалось.
***
В стороне Суземки над горизонтом бушует багровое зарево. Поначалу его можно принять за восход, но солнце проснется через три с половиной часа, на востоке, а зарево поднимается с юга. Оттуда, из-за леса, доносится тяжкий гул артиллерии и грохот немецких танков.
Мы уже зажгли сигнальные костры для летчиков и теперь ждем. Фашисты тоже зажигают такие костры каждую ночь, чтобы заманить к себе наши самолеты, но у наших костров рисунок особенный – так наши летчики и понимают, куда лететь.
Ночь сегодня безоблачная, в самый раз для авиации. Если б не трепетало на востоке зарево пожаров, было б видно все звезды.
— Что нервничаешь так, Галка? — Вера толкает плечом Галю Захарову, внимательно высматривающую на горизонте самолет. — Прилетит он, прилетит. Всегда прилетает и сегодня прилетит.
Влюбилась наша Галка в летчика. Не ко времени влюбилась.
Стоящий чуть поодаль, в компании Беседина и еще нескольких ребят, Леня поглядывает в нашу сторону, попивая чай из жестяной кружки.
— Закончится война, поженитесь, будешь уже не Захаровой, а Мирошниченко... — заговорщически шепчет про летчика Вера Гале на ухо.
— Уймись ты, Вера, — обрываю ее я. — Дожить сначала надо.
— Зануда ты, Яся, — лениво отмахивается она. — Дай нам поболтать о простом, о девичьем.
— А Мирошниченко-то женат, — вставляет Леня как бы невзначай.
На секунду воцаряется молчание, перебиваемое только истошным стрекотом кузнечиков да гулом боя по ту сторону леса, а потом Вера в негодовании начинает колотить Леню своими маленькими кулачками:
— Опять ты все испортил, Кузнецов!
Леня заливается смехом, и я тоже не могу сдержать улыбки.
Вера Забужко поначалу казалась мне легкомысленной и даже немного глупой. Узнав ее, я поняла, что поспешила с суждениями. Она вовсе не глупая, она все понимает и чувствует, но не показывает этого. От того ей на войне еще труднее.
Она то споет нам так беззаботно, то спляшет «Рио-Риту» с таким задором, будто нет и не было никогда никакой войны. С ней и я даже немного оттаяла.
Прохладная ночь сегодня. Жар костров нас не греет, мы стоим под деревьями, в нескольких метрах от посадочной площадки. Поежившись в очередной раз, отправляюсь в землянку за кружкой. Надо бы тоже чаю заварить из брусничного листа. Для бодрости и чтобы спать не клонило, заодно и согреюсь.
Пройдя несколько метров до землянки, уже было собираюсь войти внутрь, как вдруг замечаю в чаще силуэт. Кто-то крадется меж сосен, крадется прочь, ворочаясь по сторонам, оглядываясь на наш лагерь.