Ежели ему нечего скрывать, зачем так осторожничает?
Поднимать шум и звать других нельзя. Если он предатель или вражеский шпион, сразу же удерет или откроет по нам огонь – неизвестно, вооружен ли он.
Меня он, похоже, не заметил. Снимаю с плеча трехлинейку и тихо следую за ним.
Держусь ближе к кустарнику, иду, пригнувшись, чтобы он меня не обнаружил. В ночной темноте едва получается что-то разглядеть, но эта темнота прикрывает меня. Мне пока хватает и того, что я вижу. Все ничего, если могу прицелиться.
Там, чуть дальше, стоят в карауле наши часовые, но оставить его на них я не могу – они о нем не знают, могут его упустить.
Кем бы он ни был, он движется в сторону русла Неруссы. Уж вряд ли собирается в ней ополоснуться. В нескольких километрах за Неруссой расположены боевые порядки немцев.
Внезапно силуэт останавливается, снова с опаской осматривается вокруг себя. Я успеваю бесшумно шмыгнуть в куст.
Посчитав, что рядом никого, он подходит к стволу сосны, садится на корточки и руками начинает что-то раскапывать. С такого расстояния в этой темноте я не могу увидеть, что именно там спрятано, но теперь догадаться нетрудно.
Кроме бомб, немецкие «юнкерсы» регулярно посыпают нас агитационными листовками с призывами сдаться. Каждая из этих листовок одновременно является Passierschein, пропуском для перехода на сторону немецких войск. Немало партизан уже переметнулись, многие дезертировали. Часть одной из бригад ушла в немецкую полицию.
Нам запрещено читать и, тем более, хранить эти листовки.
Ошибка дорогого может стоить. Торопиться нельзя
Осторожно выхожу из-за кустарника, беру предателя на прицел и на полусогнутых приближаюсь к нему со спины, не издавая ни звука. Ни единого звука – лишь писк назойливого комара у моего уха и кваканье лягушек, доносящееся с берега. Я аккуратно, почти бережно, ступаю по усеянной шишками земле, чтобы ненароком не раздавить одну.
Вот я совсем близко, собираюсь передернуть затвор, и вдруг сухая ветка с громким треском ломается под моим сапогом. В это же самое мгновение предатель вскакивает, как ошпаренный, и, рванувшись бежать, замирает, услыхав щелчок взводимого мною курка.
Я без колебаний выстрелю, если вздумает бежать или атаковать, но пока он стоит на расстоянии метров двух от меня, не двигается.
— Руки вверх! — велю я, целясь ему в спину, и предатель поднимает дрожащие руки.
В правой он держит смятую листовку. Меня не радует, что я не ошиблась в своих подозрениях. Приказываю:
— Развернись. Руки не опускать – убью.
Он медлит.
— Развернись или я прострелю тебе затылок! — повторяю яростнее.
Он повинуется. Держа руки над собой, медленно разворачивается ко мне лицом. Глядя на меня своими большими, почти светящимися в темноте глазами, тихо произносит:
— Яся, опусти винтовку.
Мне как будто дали удар под дых. Этот голос. Несколько первых секунд я еще отчаянно надеюсь, что мне показалось, но вот в темноте начинает просматриваться его квадратное лицо с острыми скулами и широким прямым носом, и у меня не остается больше ни единого шанса принять его за другого.
Пашка. Пашка Родионов.
Мы воевали вместе целых полгода. Он был из числа бойцов, о ком я в первую очередь справлялась после каждого боя.
Я не верю своим глазам.
Против воли я начинаю искать ему оправдание. Мне хочется, мне очень хочется, чтобы Паша убедил меня, что я все не так поняла, чтобы доказал, что не предатель, чтобы я опустила свою винтовку, и мы вместе вернулись в лагерь. Но я знаю, что правда ужасна, как бы мне ни хотелось ошибаться.
— Как ты можешь верить в фашистскую брехню? — спрашиваю я твердым голосом, переводя взгляд с немецкой листовки в его руке на его лицо.
Я произношу эти слова и чувствую осязаемую горечь на языке. Горечь разочарования.
Из-за леса раздаются несколько разрывов. Паша нервно выдыхает и произносит отрывисто:
— Яся, клянусь, я не предатель.
Держит меня за дуру.
— А листовка тебе зачем? Чтобы подтереться? — спрашиваю, пытаясь изобразить равнодушие на своем лице.
Я смотрю на него испытующе, не свожу с него глаз, мужаюсь изо всех сил, но меня бьет мандраж. Сохраняю хладнокровие величайшим усилием воли.
— Опусти винтовку, — снова говорит он. — Пожалуйста.
Я не опущу винтовку. Не могу.
— Я не предатель, Яся, ты же знаешь меня!
С этими словами он внезапно опускает руки и стремительно бросается ко мне.
— Назад! — рявкаю я, срывая голос, и со всей силой толкаю его прикладом в грудь. — Пристрелю, как собаку!
Паша отшатывается. Не глядя на меня, прижимает кулак к сердцу, куда я только что ударила его дулом винтовки.