Я же не свожу с него глаз. Мне кажется, даже не моргаю. Тяжело дышу. В любой момент я готова спустить курок. Я этого не хочу. Клянусь, не хочу стрелять в него. Но сделаю это, если потребуется.
Паша снова вздыхает. Бросает на меня беглый взгляд и, будто стыдясь собственных слов, в конечном счете произносит:
— Я не хочу бессмысленно жертвовать собой ради советской власти.
Нет, он не стыдится этих слов. Ему стыдно передо мной. Он надеялся тихо уйти, рассчитывая, что мы не узнаем, что с ним произошло. Не хотел, чтобы его сочли трусом.
— Ты не понимаешь меня, да? — спрашивает он с горькой улыбкой на устах и обреченно кивает сам себе. — Да, так я и знал. И не думал, что поймешь. Ты веришь в Сталина, в коммунизм. Думаешь, что они спасут мир, бравая комсомолка. Не понимаешь, что мы проливаем здесь кровь не за Родину, а за большевизм, маскирующийся ее святым именем.
Я не отвечаю. Плотно смыкаю губы, чтобы не выпустить из себя остатки самообладания. Я должна сейчас же взять себя в руки и доставить предателя в лагерь. Чего бы это ни стоило.
Паша разворачивает листовку, его взгляд загорается, как по щелчку, и он сует мне эту листовку, как назойливая бабка на базаре:
— Ну как ты можешь не понимать, а? Чем раньше и чем больше нас, русских, перейдет на их сторону, тем скорее окончится эта ненужная война! Разве ты не понимаешь, Яся?! Впервые за столько лет у русского народа наконец появился шанс на спасение! Россия освободится от тирании большевиков! Немцы помогут нам свергнуть сталинский режим и спасти Россию!
Я не верю своим ушам. Чувствую, как у меня сводит лицо от напряжения. Слова даются мне нелегко, будто мышцы щек сковал спазм:
— Как ты можешь? — Мой голос дрожит. — Они ведь убили твою семью.
Он опускает руки, сминает листовку и несколько секунд молча стоит, а потом тихо говорит:
— Да нет у меня никакой семьи. Уже давно.
Еще одна ложь. Еще один удар. Я чувствую, как внутри меня, на месте сердца, начинает разрастаться черная дыра.
Пашка Родионов из деревни Рябиново. Он был верным другом и союзником. Наверное, мы никогда не знали этого человека.
— Мой отец был кулаком, — произносит Паша сдавленным голосом, опустив голову. — В тридцать первом году у нас все отняли, объявили нас врагами советской власти. Отца арестовали и расстреляли, а нас бросили на улицу. Мама от голода умерла, младшая сестра от пневмонии. Я один выжил. Никто нам не помог.
В начале его голос звучал робко, но к концу этого рассказа он звучит обвиняюще. Пристыженное выражение лица сменяется большой затаенной обидой в глазах. Кажется, будто он винит меня в том, что произошло, будто я была той, кто выбросил его семью на улицу. Будто я не коммунистка, а сам коммунизм.
Почему-то именно в этот момент мне вспоминаются слова Кирхнера.
«Что ты знаешь о жертвах коммунизма? Кровавой вакханалии НКВД, растоптанной русской интеллигенции, жертвах репрессий, раскулачивания, коллективизации? О чем из этого тебе рассказывали родители?»
Мне жаль, что семья Паши пала жертвой борьбы с кулачеством. Мне правда жаль его мать и его сестру. Они не заслужили такой смерти. Но миллионы тех, на чьих судьбах кулаки наживались больше сотни лет, тоже были невинны. Жертвы раскулачивания, как бы ужасно это ни было, искупили собой жертв кулачества.
Я не спрашиваю, почему он солгал нам о своей семье. Мне это и так ясно. Половина отряда – комсомольцы и коммунисты, командир – член партии большевиков. Паша думает, что мы бы не приняли его, если бы знали, что он сын кулака – врага народа.
Многие из нас потеряли родных в этой войне. Паша лишь хотел казаться одним из нас.
Дурак! – он и был одним из нас. Он был одним из нас, пока хотел им быть.
Я задаю последний вопрос, на который хочу знать ответ:
— Почему ты не ушел раньше?
Паша пожимает плечами и, выждав паузу, произносит:
— Черт знает... Смелости не хватало.
Я никогда ещё не стреляла по своим.
«Но ведь и он же не свой!» — напоминаю я себе. Он такой же, как полицаи, как власовцы, как все предатели. Но почему же в это так трудно поверить! Даже сейчас, глядя на Пашу, держащего в руке немецкий пропуск, даже получив его признание, я не могу поверить, что он один из них.
Какими бы ни были причины. Он один из них.
— Ты пойдешь со мной. Сейчас, — говорю я с расстановкой. — И тогда, может быть, трибунал смягчит приговор.
Его лицо ничего не выражает. Кажется, именно в эти мгновения он мирится со своей судьбой.
Я не знаю, почему Кирхнер отпустил меня. Я не могу дать Паше уйти.
В моих глазах дрожат слезы.
— Я не хочу стрелять в тебя, Паша, — говорю я жестким голосом, но искренне. — В последний раз говорю: идем со мной. Прошу!