Именно это я делаю прямо сейчас.
На мне платье и старая телогрейка. На ногах – потрепанные ботинки, на голове – берет. Волосы, отросшие до лопаток, заплетены в косу.
Я протягиваю немцу поддельный аусвайс. Он зевает, принимает удостоверение из моих рук и бегло его просматривает. Будто нехотя, на ломанном русском, с очень сильным немецким акцентом спрашивает:
— Из Погорельцево?
— Да, — бодро отвечаю я. — Из Погорельцево.
Погорельцево находится с юго-западной стороны от Михайловского, а шли мы сюда с севера. Я специально обошла село и захожу через южный пропускной пункт, чтобы все выглядело так, будто я действительно пришла из Погорельцево.
— Зачем? — интересуется немец целью моего визита, хотя на пропуске и так все написано.
— К тете. Нужно помочь с работами. Она сама не справляется.
— Как зовут тетю?
— Варвара Гавриловна. Хивук. Она аптекой заведует. Вы наверняка ее видели.
Его взгляд бродит по мне, вглядывается в мое лицо, прикидывая, нет ли во мне чего подозрительного.
Он отдает мне аусвайс и говорит:
— Хорошо.
И пропускает меня.
В его голосе нет и тени враждебности. В моем тоже, когда я с улыбкой отвечаю ему:
— Спасибо, удачного дня.
Его тонкие губы тоже растягиваются в слабой улыбке, он благодарит меня на русском, а потом закуривает сигарету.
Я иду дальше. После этого приторного разговора с немцем мне хочется прополоскать рот мыльной водой. Ненавижу улыбаться им в лицо и делать вид, будто я – одна из тех, кто верит в немецкие сказки о том, что Гитлер несет в СССР прогресс и спасение от большевизма.
Ненавижу каждую минуту этого. Когда я улыбаюсь этим подонкам, весь яд, вся желчь во мне, впиваются мне в горло и душат изнутри. За год в партизанском отряде я научилась скрывать это.
Опускаю глаза на свое удостоверение, которое еще держу в руках. Сколько немецких лап к нему прикасались! Мне противна даже эта маленькая мысль.
На обложке написано:
Vorläufiger
Временное
Personalausweis
Удостоверениеличности
Это не опечатка. У них «удостоверение личности» пишется слитно. Видимо, кто-то им сказал, что и у нас тоже. Расстрелять бы этого переводчика. Уж им-то не привыкать это делать.
Даже если бы на охранном пункте не было немцев, сразу видно, что Михайловское занято врагом: перед селом открыты окопы, поставлены проволочные заграждения, подвешены телефонно-телеграфные провода.
Зайдя в Михайловское, я первым делом отмечаю, что плакатов и вывесок на стенах стало больше. Я останавливаюсь перед одной из увешанных ими стен.
«ОБ"ЯВЛЕНИЕ НАСЕЛЕНИЮ
Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами или чем либо ему поможет / сообщив ему, например, какие нибудь сведения/, тот карается смертной казнью через повешение. В случае, если будет произведено нападение, взрыв или иное повреждение каких нибудь сооружений германских войск, то виновные будут в назидание другим повешены на месте преступления. В случае, если виновных не удастся немедленно обнаружить, то из населения будут взяты заложники. Заложников этих повесят, если в течении 24 часов не удастся захватить виновных. Если преступное деяние повторится на том же месте или вблизи его, то будет взято и повешено двойное число заложников.»
Ниже – печать вермахта с черным немецким орлом и подпись главнокомандующего армией.
Вот почему мы не можем устраивать диверсии по своему разумению и действовать вне четко поставленной задачи. За порыв убить немца можно заплатить десятками жизней невинных людей.
Мою родную деревню собирались сжечь, когда неопытные партизаны, спрятавшиеся в кустах, пристрелили одного фашиста. К счастью, обошлось. Но такое случалось очень редко – обычно людей все-таки убивали.
Получается так, что, убив или просто ранив лишь одного гитлеровца, мы убиваем еще человек пятнадцать своих же. Ни в чем не повинных мирных жителей.
Фрицы наказывают жестоко и ничего не прощают. И мы им тоже всего этого не простим.
Мы с ними сделаем все то же самое, когда вторгнемся в Германию. Они ответят за все, что сделали с нами.