Глава 12
Встреча с врагом — Государственный академический симфонический оркестр им. Е.Ф. Светланова под управлением дирижера Ю. Потеенко
Я открываю глаза в окружении горящих обломков.
«Жива!» — первая мысль в моей голове.
На мне лежит командир Кулик, весом своего тела вдавливая меня в землю. Он осторожно привстает на локтях, чтобы разглядеть лежащий вдалеке, среди сломанных деревьев, объятый огнем фузеляж. Далеко упал, это нас спасло. Оба летчика, скорее всего, погибли. Если кто и уцелел при падении, наверняка погиб, когда баки взорвались.
Командир вдруг оскаливается. Из его груди вырывается приглушенный стон. Стиснув зубы, Куликов сползает с меня и переводит дыхание.
— Товарищ командир! — я быстро сажусь и наклоняюсь к нему. — Задело вас?
Позади нас у окопов разрывается снаряд. Едва я успеваю обернуться – еще один, а затем еще. Оттуда, вперемешку с разрывами до нас долетают крики. Через несколько мгновений ударяют немецкие автоматы. На их огонь из наших окопов тут же отвечают пулеметные очереди.
Вот и новая атака. Времени нет.
— Переползти в окоп, — громко командует Куликов, перекрикивая гул начавшегося боя. — Вперед!
Я вижу, что он говорит сквозь боль.
— Что там у вас, товарищ командир?!
— Некогда, Соловьева, — выговаривает он. — В окоп, быстро!
Его голос приглушает очередной разрыв. Нет времени спорить: останемся здесь – точно от нас ничего не останется. Но бросить его здесь я не могу:
— А вы?..
— И я.
Выполняю приказ командира.
Земля дрожит от ударов и взрывов снарядов. Ползу по-пластунски, не поднимая головы, правой рукой держу винтовку за ремень у самого цевья. Командир Кулик – чуть позади меня.
С глухим, тяжелым звуком от земли отрываются огромные комья, посыпают нас сверху, как будто в могилу закапывают. Глаза слезятся от пыли. Земля – везде: в глазах, в ушах, во рту, под ногтями. Ни черта не вижу. Ползу наощупь. Дышать нечем, кажется – сейчас задохнусь. Всюду жужжат снаряды. Ни один из них еще меня не достал, но даже если достанет, даже если на части меня разорвет – мои ноги и мои руки будут ползти вперед, к траншеям. Я даже сейчас не знаю, жива ли.
Чем ближе мы к окопам, тем громче бесконечный грохот выстрелов, вой снарядов – они оглушают, закладывают уши, скоро я уже ничего не могу различить. Доползем ли? Мы как маленькие блошки на открытой ладони. Здесь от нас ничего не зависит. Удача здесь определяет нашу судьбу – повезет или не повезет: попадет снаряд, или нет. И все же я всегда считала, что обладаю необходимой долей удачливости, раз вопреки всему все еще жива. Даже если мне сейчас голову оторвет – я ведь сумела дожить до этого момента.
Не знаю, есть Бог или нет его на свете. Но в моменты, как этот, очень уж хочется верить, что есть, и что судьба моя здесь зависит не от простого случая, а от верховного существа. Если нет, как же мы, спустя два года боев, все еще живы, если никто там, на небе, за нас не ручается? Хочется, очень хочется верить, что кто-то там, наверху, решает, доберусь я до окопов или нет.
Наконец я доползаю до тыльного бруствера и руками затягиваю себя в траншею. Приземлившись на дно окопа, я ищу глазами командира, но не нахожу. Дополз или нет? Как же тут теперь разобрать. А счет на секунды идет.
На четвереньках проползаю мимо трупов павших товарищей, кому эти окопы уже стали могилой, и занимаю боевую позицию в своей ячейке. Припадаю телом к прохладной стене окопа, поднимаю винтовку над краем бруствера и, упираясь на него прикладом, открываю огонь по фашистам, выбегающим из леса, словно тараканы из подожженного гнезда.
В борьбе с нами немцы признают только наступление. Переход к обороне они считают крайне нежелательным. Если это наступление провалится, они наверняка прекратят бой и отступят. Нужно только продержаться.
И так каждый день на войне. Говоришь себе: продержаться, вот сейчас только, как ни тяжело, продержаться! Как будто обещание – завтра будет легче, завтра все закончится. Как будто сейчас – самый ответственный бой, будто за твоей спиной весь Советский Союз сошелся, будто бой этот – самый важный, решит исход всей войны.
А так и есть. Каждый бой на войне – самый важный.
Нельзя отдать им аэродром. Ни клочка больше нельзя отдать. Эта мысль придает мне решительности.
Мои действия почти автоматические. Снова и снова жму гашетку, вздрагивая телом при отдаче. Гильзы выбрасываются из затвора одна за другой, скатываются по брустверу. Я ничего не чувствую, пока моя винтовка бьет по фрицам в предрассветных сумерках. Я просто делаю то, что должна. Настолько прицельно, насколько возможно.