Немцы вооружены автоматами и ручными гранатами. Дело плохо. Пространство не обстреливается в достаточной мере – нескольким фрицам удается пробиться к окопам и набросать гранат в траншею.
Воздух над окопами превратился в удушливую смесь грязи и металлической пыли.
Прямо рядом со мной проходит очередь – опасно близко от моей головы, но все же поверху. Следующим своим выстрелом прищучиваю стрелявшего. Лязгнув, затвор винтовки отскакивает назад. Добила обойму. Прячусь за стенкой окопа, перезаряжаю и продолжаю стрелять.
Крики наступающей фашистской пехоты, бесконечный треск немецких автоматов, советских винтовок и ППШ, разрывы снарядов и взрывы гранат смешиваются с криками и стонами раненых со всех сторон. Слушать это невозможно, душу выворачивает наизнанку, но я запрещаю себе думать о них.
В этом беспощадном остервенелом бою ствол моей винтовки нагревается до такой степени, что защищавшая его от ржавчины смазка между стволом и прикладом начинает таять и стекать по моим пальцам. И вдруг случается оно, несвоевременное – осечка.
Я снова сползаю вниз и всем своим телом вжимаюсь в стенки окопа. Перезаряжаю винтовку, и, вернувшись на позицию, снова получаю осечку. Опять опускаюсь на дно своей ячейки, трясущимися пальцами вынимаю затвор, пытаюсь исправить положение бойка, но бестолку. Боевая пружина ослабла. Я должна достать другую винтовку.
Осторожно, не высовывая над окопом головы, встаю на колени и, опираясь на локти и кисти рук, двигаюсь вперед. Запах пороха, пота, крови, страха и смерти врезается мне в нос, пока я в поисках оружия ползу по дну окопа, ходящему ходуном от разрывов и усеянному гильзами, человеческими ошметками, обрывками тканей и осколками костей. Я намеренно не вглядываюсь в лица убитых – ничего хорошего не будет, если я узнаю кого-то из них, сейчас не время. Да и психикой своей я, даже после двух лет войны, все еще дорожу. Война войной, а умом тронуться никогда не поздно.
Сердце чуть не выскакивает из моей груди, когда один из мертвецов хватает меня за ногу. Я поворачиваю голову и встречаюсь с огромными белыми глазами на залитом кровью лице. Они такие большие — неестественно большие, как будто сейчас вывалятся из глазниц и покатятся по траншее. Это уже не человек, а дрожащее кровавое месиво. От его взгляда меня всю пронзает, как параличом, и на мгновение я застываю, словно завороженная этими страшными большими глазами, и вдруг, среди всех криков и разрывов, слившихся над аэродромом в один страшный вопль, мой слух узнает нарастающий грохот траков гусениц — я ужасаюсь снова, и это приводит меня в чувство.
Не верю своим ушам. Я должна убедиться. Высовываться опасно, хватит и вынырнувшего из окопа плеча, чтобы остаться здесь навсегда, но я не могу удержаться.
Медленно, как кошка осторожно, выглядываю из-за передового бруствера, и волосы на затылке встают дыбом. В самом деле. Прямо из леса на нас смотрит немецкий «Панцер».
В обычной ситуации, при тихой погоде шум двигающегося танка слышен на большом расстоянии, но этот прокрался к нам под раскатами боя, раздающимися из-за леса, под воем сбитого самолета, спрятался за разрывами снарядов, за грохотом безжалостной стрельбы.
Прячусь за бруствером и неподалеку от себя замечаю Васю Беседина, заряжающего противотанковую гранату.
Вывести танк из строя гранатой дело непростое, даже, надо сказать, последнее, но выбора-то нет. Присутствие Беседина подбадривает меня, и я продолжаю поиски винтовки. Уже и позабыв о раненом, я поворачиваюсь и по чистой случайности вновь натыкаюсь на его лицо и почему-то опять вздрагиваю. Смех-то какой, в таких-то условиях и так пугаться – а все потому, что нервы давно ни к черту.
Но он уже мертв. Его большие белые глаза больше не светятся – они теперь закрыты веками, если все-таки не выкатились из глазниц. Будто проверяя, так ли это, опускаю взгляд вниз. Его больших глаз там нет. И ног тоже.
Заставляю себя выйти из оцепенения, нащупываю приклад под телом одного из убитых. Наконец, ощущаю, хоть и короткий, но проблеск чего-то, напоминающего радость. Повезло. Это ППШ.
Я уже ползу назад, к своей ячейке, когда меня оглушает взрыв. Огонь враз прекращается, гул стихает, словно его и не было. В ушах лишь звон. И вдруг по мне, инстинктивно вжавшей голову в колени, больно ударяет какой-то предмет.
Из моей груди выбивается какой-то жуткий гортанный звук, когда я в ужасе обнаруживаю, что предмет, ударивший меня по спине – останки моего товарища. Оглушивший меня взрыв убил Беседина.
Охваченная страхом, я отползаю в сторону, и прямо перед моим лицом падает немецкая граната. Чья-то проворная рука хватает гранату и выкидывает из окопа – она разрывается на стороне немцев. Секундой бы позже – и все тогда, хана.