Я поднимаюсь на локтях и прижимаюсь спиной к стене траншеи, пытаюсь восстановить дыхание. Чувствую вкус крови во рту – язык прикусила и не заметила.
Глубокий вдох. Держи свои нервы в кулаке. Накроет паникой – пиши свое имя в донесении о безвозвратных потерях.
Слух понемногу возвращается ко мне, и громыхание гусениц как будто бы возвращает меня в сознание. Превозмогая тошноту, я тянусь к найденной ППШ, и мой взгляд сам собой падает на Беседина. На то, что было им минутами ранее.
Не смог остановить танк. Не успел.
Пока мы укрыты в окопах, главную угрозу для нас представляет пехота. Но, если у нас закончатся патроны, нам придется покинуть окопы и броситься на немцев со штыками и лопатами. Там-то «Панцер» нас и прикончит.
И вот – лязгнув гусеницами, он останавливается. Я тоже замираю. Сквозь звон автоматов слышу, как с жужжащим звуком поворачивается его башня. Прицеливается, гад.
Не знаю, почему, но я не двигаюсь, пока, наконец, не раздается танковый залп. Куда он выстрелил? Что уничтожил? Выполнив свое грязное дело, «Панцер» движется дальше. Значит, попал, куда надо.
Я слышу, чувствую, как танк прет на нас. Огромная, страшная смерть. Снова роняю взгляд на Беседина, которого смерть уже настигла. Поднимаю – на соседние ячейки, на боевых товарищей, до кого она еще не добралась, но совсем скоро дотянется. Меня накрывает злость. И именно в этот момент возникает непреклонное желание убить эту смерть.
Под ее страшный рев я бросаюсь к нише для хранения гранат. ППШ беру с собой – как обещание самой себе, что собираюсь выжить.
Уязвимых мест у танка предостаточно, но, чтобы проделать пробоину в броне этого «Панцера» и добраться до мотора или экипажа, гранаты не хватит. По бортам у танков броня тоньше лобовой, но и ее граната пробить не сможет. Нет смысла даже пытаться – зря потрачу гранату.
Чтобы вывести этот танк из строя, нужно попасть в его гусеницу, ведущее колесо или моторное отделение. Если попаду в погон башни, башню может заклинить – тогда они не смогут вести прицельный огонь.
Умереть шансов больше. Но, если есть хотя бы один шанс остановить танк, я его не провороню.
Кровь стучит в ушах, сердце бьется так сильно, что, кажется, оно сейчас сломает своими ударами мои ребра. От волнения все мое тело дрожит, но я заставляю себя взять себя в руки – ошибки допустить нельзя. Мы не отдадим Смелиж.
Нахожу противотанковую гранату, беру в правую руку, плотно прижимаю предохранительную планку к корпусу рукоятки. Грязными трясущимися пальцами вставляю запал и закрываю задвижку. «Панцер» уже в пятнадцати метрах от нас. Не ослабляя нажима на планку, выдергиваю шплинт. Приподнимаюсь из окопа по пояс, прицеливаюсь и бросаю гранату.
Едва коснувшись гусеницы, граната разрывается. Я не успеваю укрыться, взрывная волна сама сбрасывает меня в окоп и присыпает землей. В глазах тут же темнеет. Я пытаюсь приподняться и взглянуть – хотя бы одним глазком – что стало с танком, но пейзаж расплывается, шея становится бессильной, и я роняю тяжелую голову назад.
Несколько секунд я еще смотрю в небо. Потом веки смыкаются.
***
Темнота. Темнота и тишина. Вскоре тишина бесцеремонно нарушается соловьиной трелью, а позже и темнота – солнечными лучами.
Соловьи... Удивительно. Как давно я не слышала их пения. Казалось, будто война их выгнала из наших краев, и они теперь больше никогда не вернутся.
Жмурясь от яркого света, я разлепляю веки. Сначала мое сознание воспринимает только цвета, – приятные, теплые, совсем не похожие на то, что было в окопе – а потом постепенно начинают прослеживаться формы — чей-то расплывчатый силуэт рядом со мной.
— Что, очухалась? — звучит знакомый мужской голос. — Хорошо, такие бойцы нам живыми нужны.
Это голос Куликова. По тону я слышу, что он улыбается. Вскоре мои глаза привыкают к дневному свету — вижу, что командир сидит у моей койки, смотрит на меня. И правда улыбается. Как-то очень по-доброму. Неужто войну выиграли?
— Отбили? — взволнованно спрашиваю я. Мой голос звучит осипло. — Отбили атаку?
В ответ он отшучивается:
— Погоди ты с вопросами, а то, как пулемёт.
Тем не менее, я успокаиваюсь. Значит, все хорошо. Значит, отбили. Впервые я вижу командира таким свежим, он как будто причастился.
Вслед за скрипом двери раздаются тяжелые, но при том мягкие шаги, и в комнату входит мужчина — судя по фуражке, офицер — в полном военном обмундировании, и у меня дыхание спирает от радости — прорвалась к нам Красная армия! Наконец-то, прорвалась!