— Заскучал он, поразвлечься хочет, ясен пень, — отвечает Вольф сзади. — А что, может себе позволить.
—Так по домам можно пройти, выбрать любую более-менее сносную. Беленькая-то еще ничего, я бы и сам ее рад приласкать. Гауптман наверняка возьмет ее себе постель греть, хорошенькая... — протягивает Бергман как-то мечтательно. — А вот эта... — он с опаской косится на меня. — Яйца откусит, черт ее дери.
Вольф пропускает его замечание мимо ушей:
— Я в феврале сорок второго был прикомандирован к штабу дивизиона ПТО девятой танковой, в Курске. Видал, как там живут офицеры... Ну, так вот, для солдат работают дома терпимости, а офицеры девушек получают на дом. В Курске почти у всех офицеров есть собственные русские женщины, которые с ними спят, моют им ноги и спину, даже ногти обрезают. Не все они, конечно, этим удовлетворяются, но это имеет каждый офицер. Может, и нашему ротному нужна такая баба. Не на один раз, а сколько протянет, или пока не надоест.
— Так это ведь партизанки. Не лучше ли расстрелять?
По-видимому, уставший от этого разговора обер-лейтенант обрывает Бергмана:
— Думаю, гауптман сам решит, что с ними делать. Пристрелит, когда посчитает нужным.
К моему удивлению, вместо того, чтобы затолкать нас в одну из хат, нас проводят мимо крайнего двора и ведут дальше, по тропе, к берегу Неруссы.
Издали кажется, будто в изгибе ее русла вместо воды теперь течет расплавленное золото. Яркий блеск закатного солнца на поверхности воды на мгновение ослепляет мои глаза, когда мы выходим на берег. Мне уже начинает казаться, что нас собираются утопить, пока я не замечаю фигуры двух офицеров, стоящих к нам спиной у самой воды.
Один из них, высокий и статный, в темно-зеленом плаще и офицерской фуражке, стоит, заведя руки за спину. По-видимому, это и есть гауптман, потому что второй – тот, что на голову ниже — одет в черный кожаный плащ. Эсэсовец. Только они носят такие плащи. Такой же плащ носил Айхенвальд.
Когда мы подходим ближе, лейтенант обращается к ним:
— Герр штандартенфюрер, герр гауптман.
Первым на его голос оборачивается эсэсовец – мужчина лет пятидесяти пяти с чрезвычайно важным видом, чего и следовало ожидать от человека такого высокого звания.
Затем оборачивается гауптман.
Мое сердце ухает вниз. Руки немеют.
В его глазах отражается заходящее солнце, и от этого они кажутся янтарно-золотыми, но я помню – они голубые. Я пристально всматриваюсь в них с напрасным желанием найти в них что-то, но они смотрят так холодно и так равнодушно, будто мое появление не вызывает у него удивления, будто он даже не помнит меня.
Когда мы расстались в Михайловском, он был обер-лейтенантом.
Скользнув по нам бесстрастным взглядом и даже ни на секунду не задержав его на мне, он осведомляется:
— Которая из них говорит по-немецки?
Я не могу сдержать потряхивающее мое тело волнение. Я словно проглотила язык. Мой рот беззвучно открывается и так же беззвучно закрывается.
— Темноволосая, герр гауптман, — отвечает ему лейтенант.
Кирхнер удовлетворенно кивает и ровным тоном произносит:
— Прекрасно.
Действительно, на его погонах с каждой стороны появилась еще одна золотая звезда. Дослужился до старшего звания. Гауптман. По-нашему — капитан.
В то же время эсэсовец, не удостоив меня и взглядом, будто боясь запачкаться об такую рвань, надменно смотрит на лейтенанта из-под полуопущенных век:
— Зачем вы привели сюда этих русских потаскух?
Растерянный перед человеком столь высокого чина, молодой лейтенант запинается, но Кирхнер, который, кажется, находится в приподнятом настроении, отвечает за него:
— Перебежчик сообщил, что среди пленных партизан есть девушка, знающая немецкий, а Зауэр рассказал, что видел среди них белокурую красавицу. Мне стало любопытно взглянуть.
Перебежчик, сообщивший обо мне. Паша.
Нервным движением эсэсовец поправляет очки на своем длинном носу и, наконец, оценивает нас прищуром хитрых глаз. Он подходит к дрожащей от страха Вере, властно берет ее за щеки, Вера всхлипывает, а он с невозмутимым выражением осматривает ее лицо. Поджимает губы и, отходя назад, заключает:
— Белокурая и правда недурна. Красавица.
— Жаль только по-нашему не говорит, — добавляет Кирхнер.
Веру знобит, она тяжело дышит. На ее щеках – красные отпечатки от грубой хватки эсэсовца. Хмыкнув, он кивает в мою сторону и спрашивает, глядя на Кирхнера:
— Значит, эту думаешь оставить при себе?
— Пожалуй, — говорит Кирхнер и еще раз проходится по нам быстрым взглядом.
Его поведение кажется настолько естественным, что я и сама начинаю верить, что он не узнает меня.