На улицах Михайловского уже кипит жизнь. Люди работают, тупые курицы снуют туда-сюда. Есть даже упитанные индюки и гуси, которые выглядят очень недурно.
На первый взгляд может показаться, что жить под немцами не так уж плохо. Оккупация видится очень даже культурной и мирной, будто местные жители с приходом гитлеровцев стали жить, если не лучше, то точно не хуже прежнего.
Но на одном из самых симпатичных домов села красуется вывеска, которая протрезвит вас:
ВНИМАНИЕ!
В этом доме живут немцы
Кто будет нарушать их покой
БУДЕТ РАССТРЕЛЯН!
Вот она – изнанка их вежливости. Истинное лицо фашистов.
Все эти гуси и индюки – для них. Для немцев. Немцы не хотят обгладывать худые кости – вот почему индюки здесь такие закормленные. Эти индюки жрут лучше, чем любой ребенок в немецкой оккупации.
Подобные листовки висят на каждом доме, в котором расположились гитлеровские мерзавцы. Я иду по Советской улице и, проходя мимо одного из таких, неподалеку от старой церкви, которую эти гады превратили в конюшню, слышу свист. Они зазывают меня на своем языке, говорят мерзкие вещи, которые, они думают, я не понимаю.
— Красавица! — кричит один из них по-русски. Белобрысый парень лет двадцати. — Хлеба? Иди, я тебя накормлю. А потом...
Он заканчивает по-немецки, абсолютной гнусностью. Остальные заливаются хохотом. Я стараюсь скрыть отвращение на своем лице – они не должны узнать, что я понимаю их язык.
Опускаю глаза в землю и спешу как можно скорее уйти отсюда, но один из них неожиданно хватает меня за запястье и тянет в сторону дома. Я сопротивляюсь, а он, бесстыдно улыбаясь, шепчет мне на ухо:
— Ruhig, ruhig, Schatz, komm zu uns...
«Тише, тише, зайка, иди к нам...»
Его друзья на крыльце дома хохочут и насмешливо подбадривают его. Слышу, как один из них по-немецки выкрикивает:
— Чего с ней церемониться, Ганс? Давай уже тащи сюда.
Они привыкли так себя вести на нашей земле. Ганс обхватывает мою талию и крепко держит, не выпуская из своих цепких лап. От него отчетливо несет водочным перегаром. Его губы едва ли не прижимаются к моему уху, я зажмуриваюсь и дрожащим голосом на русском молю его:
— Отпустите меня, пожалуйста, отпустите...
Мне приходится играть эту роль, приходится притворяться слабой девочкой, которая не может дать отпор.
Я могу постоять за себя. Могу врезать ему по яйцам, вывернуть ему руку, разбить его лицо и на его же языке сказать все, что думаю о нем и его мерзком племени. Мне до тошноты противны его прикосновения, мне хочется убить его, но я не могу себя выдать. Не имею права. Выдав себя, погублю отряд, и Бог знает кого еще.
Если понадобится, я позволю им надругаться надо мной, но только не подведу свою родину. Никогда!
Остается лишь надеяться на чудо. Или на то, что все произойдет быстро.
Немец шепчет:
— Los, vertrau mir, du wirst es lieben.
«Давай, поверь мне, тебе понравится.»
Прежде на моем месте было много других девушек. Беззащитных девочек. А ведь они не могут отказать им, не могут – им не на что уповать здесь, здесь нет места справедливости, потому что хозяева здесь – фрицы, и получают они все, что пожелают. На них не распространяются никакие законы. Никто не вступится за этих несчастных девиц, которых оскверняют эти гады каждый день.
Мне страшно. Слезы, выступающие на моих глазах – не уловка.
Я боюсь не только того, что они сделают со мной – я так же очень боюсь, что его руки, блуждая по моему телу, нащупают гранату под моим платьем.
Я плачу и прошу его отпустить меня, но это его раззадоривает пуще прежнего. Достучаться до их сердец невозможно – у них их нет, уж поверьте. Они не такие как мы. Мои мольбы их только забавят. Тем интереснее им будет со мной расправиться.
— Не надо, прошу вас, не надо, — всхлипываю я.
Уже не надеюсь уйти. В моей голове вертятся мысли о том, как и куда незаметно запрятать гранату, прежде чем меня заставят раздеться.
Вот почему Саша не хотел, чтобы я шла сюда одна. Сегодня мне не повезло.
Слезы заливают мое лицо. Я не пытаюсь вырваться – знаю, что не смогу. Молча стою, крепко зажмурив глаза, пока Ганс вдыхает запах моих волос и шепчет непристойности под гогот товарищей.
Утешаю себя мыслью о том, что отомщу. Всем им отомщу. За всех нас.
Внезапно меня оглушает громкий голос. Кто-то орет по-немецки:
— Отставить!
Вместе со мной Ганс вздрагивает от неожиданности, отпускает меня и вмиг вытягивается по струнке. Козырнув по-военному, он громко выговаривает:
— Так точно, герр обер-лейтенант!
Я оборачиваюсь на офицера, взявшегося из ниоткуда. От его грозного взгляда, каким он смотрит на Ганса, даже у меня ком встает в горле.