Дуб
Дуб.
И если ещё останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена; но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остаётся корень их, так святое семя будет корнем её.
(Исаия 6:13)
Он не помнил, сколько ему лет. Казалось, ни одно десятилетие пронеслось с тех пор, как маленьким желудем попал он в эту бескрайнюю землю лугов и полей. Сколько зим и лет прошло – только Создателю известно. Как и его имя - просто Дуб.
Он был не очень высок, потому что ветра, суховеи и метели нападали на него, одиноко стоявшего среди бескрайних просторов, особенно жестоко. Зато кряжист и вынослив. Дуб плохо помнил свое детство. Скорее всего, оно прошло под каким-то добрым деревцем, которое прикрывало его от палящего солнца. Поднявшись и принеся первые желуди, Дуб мечтал, ну если не присоединиться к далеким тенистым рощам, то хотя бы вырастить вокруг себя молодую зеленую поросль. (Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изваянные столпы в чертогах. Пс. 143:12).
Горластые, суетливые, вечно недовольные всем и потому забывчивые сойки разносили его желуди далеко-далеко. Весенние дожди щедро напояли богатейшие почвы Черноземья. Где-то в неведомых далях прорастали его дети; возможно, были даже дубовые рощи. Но рядом, близко — никого. Дуб печалился. Сойки иногда сообщали, что вдали поднялись и шлют ему привет молодые сильные дубы — но разве это утешение?
И Дуб утешался Словом: (Дан. 4:18) «...на котором листья были прекрасные и множество плодов, и пропитание для всех, под которым обитали звери полевые и в ветвях которого гнездились птицы небесные…»
Действительно, издавна он служил прибежищем для множества небольших животных. Летом целая ватага мальчишек-пастушков с многочисленными стадами и собаками останавливались под его сенью. Прятались от дождя и палящего зноя под кроной; между корней вырыли глубокую яму, где укрывались от осеннего пронизывающего ветра, пекли картошку. В двух саженях от земли давным-давно дятлы продолбили дупло; потом там свили гнездо белки; их вытеснили многочисленные милые сони. А как-то по весне облюбовал это местечко старый мудрый Филин. Теперь листьев на дубе становилось все меньше — засыхали мощные раскидистые ветви; корни, обугленные осенними кострищами, хоть и крепко держались за почву, питать мощный ствол уже не могли.
Дуб жил воспоминаниями, призрачными надеждами, что все-таки оставил добрый след на этой земле, и долгими неторопливыми беседами с мудрым стариком-Филином.
Это случилось зимой. Василий, земский почтальон, мужичонка, по чести сказать, так себе: склочный, сварливый, похожий на соек вечным недовольством и горластостью, неустроенный и пьющий, в очередной раз поругался с почтовыми служащими. Не дождавшись попутного транспорта, костеря на чем свет всех и вся, особо почтмейстера, приняв немного на грудь для сугреву и успокоения, Василий неистово рванул в путь. Пурга только начиналась. Взгретый и разгневанный, земский почтальон и не заметил, что ветер нарастает с каждой секундой, и снежная замять уже увела его со знакомого тракта.
На Дуб Василий наткнулся уже в сумерках и в полном отчаянии. Он, столько лет ездивший и ходивший по тракту, — заблудился. От злости почтальон даже перестал ругаться. Когда вдали послышался волчий вой, кровь в жилах остановилась. В надвигающихся сумерках Василий различил сверкающие глаза Филина. Не помня себя, он взобрался почти по голому мощному стволу и ввалился в дупло. Оно было достаточным, чтобы некрупный человек поместился там, свернувшись в калачик. Филин невероятным образом тоже остался. Волки приблизились быстро; стая была большая и опытная. А у Василия не было выбора — либо волки разорвут, либо в дупле замерзнуть. От пережитого ужаса почтальон не заметил, как заснул. Проснулся уже на рассвете. Филина не было; улетел на охоту, когда метель стихла. Волки никуда не делись; они терпеливо ждали…
Протрезвевший Василий завыл, заголосил; так обычно голосят о покойнике бабы в деревнях. Такая вот жизнь! Родителей своих он помнил плохо. Только тень отца — тихого, забитого работой и властной женою, доброго и вечно пьяного. Похоже, таким стал и Василий для своих детей — только тенью, но не тихой, а горластой, суетливой и озлобленной. Жена умерла, дочь больна… Что с сыном — Бог знает. Такие тягостные размышления почтальона, казалось, были созвучны Дубу.
После метели усилился мороз; согнутое тело затекло, боль разлилась по всем конечностям. Василия мучила жажда. Он отколупывал непослушными пальцами кусочки коры, и они были дресвою для его рта. (Притч. 20:17: Сладок для человека хлеб, приобретенный неправдою; но после рот его наполнится дресвою). «Господи, за что? Что я такого сделал? Зачем Ты допустил мое рождение? Ни дня своей жизни я не был счастлив! И теперь должен умереть в этой гробине заживо или Ты приготовил меня едой для волчьей стаи???»