— Не надо людей. Я в состоянии передвигаться сам. — От одной нее шума уже было достаточно. Да и после Ивановых на толпы я реагирую… отрицательно, и это мягко говоря.
— Ладно, я все равно вам лоб заклею, и чачей промыть надо, чтоб зараза не попала, — решилась девушка. Своего пушистого друга она опустила на траву, и тот моментально ускакал куда-то в кусты. — Идемте… Только лучше бы вас никто в деревне не видел. Вы турист, да? У вас есть телефон, вы сможете позвонить своим друзьям или родственникам?
— Не тараторь. — Я поморщился, потому что ее звонкий голос отдавался в висках стуком маленьких молоточков по наковальням. — Мне вообще не нужна…
Но досказать я не успел, потому что из-за густой зелени вынырнула глинобитная стена какого-то сарая и мне пришлось, пригнувшись, шагнуть в пахнущую сеном и немного навозом темноту.
Через пару секунд глаза привыкли к отсутствию яркого света, и я огляделся. Хм. Насколько я помню материалы по этой планете и этому региону, тут не темные века. Относительно цивилизованная местность, второй демографический переход в общественных отношениях. Так почему эта девушка живет в хлеву?
А она тут именно живет: в одной стороне глинобитного сарая за загородкой жуют траву мелкие рогатые копытные — называются «козы». А в другой стороне — чисто выметенный земляной пол, какой-то топчан, аккуратно застеленный ярким дешевым пледом, непокрытый деревянный стол и одна трехногая табуретка. Какие-то картинки, явно из местных журналов, пришпиленные к стене у изголовья, букетик луговых цветов в консервной банке на столе… Странное впечатление убогости и одновременно с этим — уюта.
На тот самый топчан меня и усадили. Предлагали лечь, но я отказался. А девчонка засуетилась, сбегала куда-то во двор, притащила местные примитивные средства дезинфекции и фиксации ран. И не скажешь же ей, что все «раны» пропадут в течение часа, а если запить скверной, то и вовсе мгновенно. Аборигены просто не поймут и посчитают ложью. Ну или чудом. Вряд ли Мастер Гурам обрадуется, если меня причислят к местным богам… или демонам, что вероятнее.
Зачем я вообще пошел с ней? Ну… сложно сказать. Она так искренне беспокоилась, а мне было все равно. К тому же не хотелось, чтобы девица подняла крик и привлекла еще больше внимания аборигенов.
Тоже ничего страшного, но утомительно, досадно и действует на нервы. В конце концов, пусть почувствует себя спасительницей, мне же по-любому нечем заняться. А так хоть какое-то отвлечение от «отдыха».
— Дяденька, давайте ближе к окошку. — Девчонка похлопала ладонью по трехногой табуретке. — Я сейчас кровь смою… Вот так. Ой, бровь совсем рассекли… а шов я не умею. Вы, когда в город приедете, к врачу ведь сходите, да?
— Обязательно, — не стал я спорить с девушкой.
И поморщился, потому что, неудачно повернувшись, опять ощутил боль в сломанном ребре.
— Рубашку надо бы снять, тугую повязку сделать. — Почему-то моя спасительница так отчаянно покраснела, что стала напоминать местный овощ «помидор». Она вообще, когда смыла кровь с моего лица, стала вести себя странно — застыла на пару секунд, а потом стала прикасаться ко мне втрое осторожнее, словно боялась разбить фарфоровую статуэтку.
— Надо так надо. — Я чуть было не пожал плечами, но вовремя вспомнил, что лучше этого не делать.
— Ах ты, шлюха! — заорал кто-то, и вход в сарай со двора перегородила здоровенная тень.
— А… я… — внезапно задрожала девушка, со страхом уставившись на огромного пузатого увальня с полуседой щетиной на лице.
— Я так и знал, что ты в сарай мужиков водишь, потаскуха! — ревел абориген раненым громомондом, по всей округе наверняка слышно было. — Приютили на свою голову! Нет бы в благодарность по дому помогла нормально, она непотребством всяким занимается! Ты кто такой?! — это уже мне. — Ты кто такой, наших девушек портить?! А ну, иди сюда, шлюха, я тебе покажу, как приличный дом позорить! — без всякого перехода, снова девушке.
Наверное, если бы этот бурдюк с жиром просто орал, я бы пожал плечами, отвел девушку подальше, пока ее родственник немного успокоится. Затем сказал бы пару слов объяснений, благо причина, как говорится, «на лицо», поблагодарил спасительницу, даже оставил бы им денег, а потом спокойно ушел по своим делам.
Но этот абориген сделал непростительную вещь: с неожиданным для такой горы сала проворством подскочил к девушке и отвесил ей такую затрещину, что она с криком отлетела к стене, на свой топчан.