— А как ты думаешь, этот унтер от доброго сердца меня сюда посадил или из страха ответственности? — спросил Тадеуш, получше закутываясь в бурку.
— Но это ведь все равно — дорогой разума или чувства он добрел до человечности. Важно, что добрел.
Не один раз в пути этот невзрачный унтерок подходил спросить, хорошо ли сидеть Тадеушу, сказал, что в Прочном Окопе есть замечательный лекарь Майер, который вылечит ему ногу, а на привалах заботился, чтобы нас не забыли накормить. Меня он назвал молодцом.
— Мы с тобой, браток, худы, как щепки, но все равно живучи!
Тридцать первого декабря на горизонте показался поселок, а за ним валы Прочного Окопа, увенчанные часто-колом.
— Зачем это на частоколе горшки понавешены?
— спросил Тадеуш, когда мы подошли поближе.
— То не горшки, — поправил солдат, шагавший рядом. Черкесские головы то. На страх врагу. Пущай помнит, что русских забижать не след. А то они то и дело нападают на наши станицы, воруют не токмо что скот, а и баб, и ребят. Не хотят покориться нашему государю. Вот его высокоблагородие полковник Засс и приказал их этак постращать. Азиаты! Добрых слов не понимают.
Мы прошли через небольшой поселок, именуемый
Форштадтом, и спустились в ложбину, где раздавался исступленный визг и лай.
Ишь, расходились псы, — сказал тот же солдат, указывая на огорожу, возвышавшуюся недалеко от дороги. Наверное, полковник Засс давно на охоту не выезжает. Вот и соскучились.
Обоз въехал в крепость и остановился около фуражного склада для разгрузки. Мы с любопытством озирались. Здесь был целый городок — солдатские домики, конюшни, склады и кухня, дышавшая запахом щей. А в стороне стоял небольшой каменный дом и около него даже сад.
Худобашев сказал, что сотня подвод пойдет завтра с нами в Усть-Лабу, где стоит Навагинский полк, а сегодня объявлена дневка. В казармах полным-полно, а поэтому меня и Тадеуша устроят на ночлег в Форштадте. Посоветовал, пока идет разгрузка, поглядеть на Кубань, которую хорошо видно с обрыва, что за каменным домом.
Обрыв был очень высок и крут. Внизу сверкали излучины широкой реки, за ней тянулась равнина, местами покрытая лесом. Снега почти не было, а на обрыве кое-где даже пробивалась травка. Погода была совсем весенняя. На горизонте рассеивались облака, открывая темную горную цепь, а за ней ослепительно белую.
— Вот это и есть, наверное, Большой Кавказский хребет…
— Никогда не бывал в горах, — со вздохом сказал Тадеуш.
Лицо у него фиолетово-серое, а глаза блестят. Он нагибается и что-то срывает.
— Какая прелесть! Михал, смотри, в январе — фиалка!
Он с нежностью нюхает ее и протягивает мне. У фиалки тонкий-тонкий, едва уловимый запах. И мне жалко, зачем
он сорвал ее.
— И на чужбине пахнут цветы, — говорю я, возвращая ему фиалку.
— С тех пор как попал в плен, я все время просил у пана бога послать мне скорую смерть, а сейчас, Михал, вдруг захотелось жить.
Тадеуш долго нюхал фиалку, закрыв глаза. Вдруг фиалка выпала из его рук, он схватился за грудь и закашлял. Платок, который Тадеуш приложил к губам, покраснел.
— Гружьлица? — спрашивает Тадеуш, растерянно глядя то на меня, то на платок, — Михал! Неужели то гружьлица? Но я хочу жить!
— Полно, Тадеуш! Откуда гружьлица? утешаю я, а сам понимаю, почему у него восковое лицо, а временами такой лихорадочный румянец. Но я продолжаю его утешать.
— При гружьлице, Тадеуш, кровь из горла идет потоком, а это пустяковое пятнышко. Наверное, ты сильно кашлянул и повредил горло.
Тадеуш плюет еще и еще. Слюна чуть розовата.
— Вот видишь? Уже ничего нет.
— Дай боже!
Я стараюсь отвлечь его. Показываю на Кубань.
— Наверное, там и живут черкесы. Весной отправимся в поход. Увидим Черное море. Я никогда не видел моря. А ты?
Худобашев окликает нас. Можно теперь идти в лазарет, а потом на квартиру.
Лекарь Майер сначала мне не понравился. Маленький, худой, некрасивый. Хромает. Посмотрел ногу Тадеуша, по мазал чем-то, приказал фельдшеру перевязать и дать Тадеушу мази про запас.
Потом приказал Тадеушу раздеться. Долго слушал, ощупывал и выстукивал.
— Давно кашляете? — спросил по-польски.
— С прошлой осени. Сегодня кашлял кровью.
— Ничего… Пройдет! — и лекарь обратился ко мне.
А вы на что жалуетесь?
— На неволю. — Ишь какой! — он внимательно посмотрел на меня
колючими глазами. — Вот вас и прислали лечиться сюда от этой болезни.
— А чем лечат? — спросил я дерзко.