— Хорошо ли устроился на кубанской земле?
— Как сказать… Хотел записаться в казаки, да какое там! Самое счастье, если тебя примут в работники, либо отдадут землю в аренду. Казаки-то, оказывается, вроде российских помещиков. Работаю на их земле. Поверили в долг до будущего урожая этот участок. Да ты заходи, посмотришь мое жилье.
С разрешения Худобашева я улучил для этого часок.
Жил Петр Берестов тогда на самом краю станицы вмеcтe с женой и двенадцатилетней дочкой Христинкой в турлучной хате с земляным полом.
Берестов сейчас же потащил меня к жене.
— Гляди, жена, все-таки пришел! Помнишь?
— Как не помнить, — сказала жена Берестова улыбаясь — Он вас мне под Аксаем показывал. В кандалах. Словно братья, в обнимку…
Берестов рассказывал о своих делах:
— Земля, говорят, здесь родит хорошо. Думаю, к осени поправлю дела, обживусь и хату выстрою получше, а сейчас как-нибудь. Достатку, сам знаешь, никакого. Что было — на этапе растратил. Есть у меня огородик — всею посадил помаленьку, и коровенка — с собой привели. Сено, слава богу, пока в степи даровое. Господь даст — перезимуем. Только бы дождичка малость, а то, гляжу, тучки все мимо идут, а сейчас как раз время вспрыснуть Новоселовы пашни.
Берестов прощался со мной, как с родным.
— Смотри не забывай! Заходи, когда будешь в Ольгинской. Я вас тогда, под Аксаем, сразу приметил. И запали вы оба мне в душу. Ох и жалко глазастенького!
Петр Берестов чуял недоброе, глядя в небо. Тучки проносились не только мимо Ольгинской, а мимо всей кубанской земли. К июню степь сделалась совсем желтой, жалкой. Воду для огородов люди таскали с Кубани, с великим трудом поднимая ее по крутому берегу, и обязательно с вооруженной охраной — часто нападали черкесы.
В июле я опять побывал в Ольгинской и зашел к Берестовым. Застал их за обедом из конского щавеля. Вид у Петра, его жены и Христинки был изможденный.
— Не знаю, как переживем, — сказал Петр. — Трава на степи погорела, коровенка моя не доит. Что будем делать в зиму? Был бы я сам, ушел бы без оглядки в Россию, а с ними разве уйдешь? И уходить, по правде сказать, боязно. Урядники всех ворочают, а одиночек — прямо в арестантские роты.
Я сбегал к обозу, взял свой хлеб. Худобашев окликнул меня:
— Стой, Наленч! Куда понес?
— Так это свой, господин унтер…
— Разве я сказал, что чужой? Куда? Секрет?
— Какой секрет? — Я объяснил ему.
— Погоди, — Худобашев отдал мне и свой каравай. — Надо людей выручать
Вернулись мы в Усть-Лабу, думая, что будем весь день отдыхать, ан нет! Худобашев приказал получить сухари на пять суток вперед.
— В соседней станице недавно погром учинили черкесы. Наверное, пойдем их наказывать.
Солдаты оживились, особенно же Петров.
— Чему ты радуешься? — спросил я. — Ведь из такого похода наверняка кто-нибудь не вернется.
— Ну и что? Не вернется, так тому и быть. А в поход идти все равно весело. Черкесов гонять тоже весело.
— Разве ты скучаешь?
— Нешто нет?
И опять я был озадачен. Как мало я знал этих людей! Я считал их удовлетворенными действительностью!
— Умирать в бою лучше, чем в избе, — сказал и Гриценко. — Или, скажем, лучше в походе, нежели на покосе. Там комарье и слепни душу выпивают.
— Какое теперь комарье, — проворчал ефрейтор. — Чудаки вы, ей пра! Засуха кругом. Комарье нынче в отпуске, и в степи косить нечего. Где-то люди будут сено брать…
— А тебе какая забота? Ты-то сыт будешь… — сказал Петров.
— Дурак ты дурак! Разве мы на свете одни? И горя людского из казармы не видно?
Опять я увидел, что и Семенов совсем не такой бездумный, каким мне представлялся.
Мы отправились в Прочный Окоп. Около Рорштадта наткнулись на большой бивак. Оказалось, нижегородские драгуны и тенгинцы тоже были вызваны к Зассу.
Встали на бивак рядом. Под вечер я с Гореглядом пошел на кубанский берег, рассказал ему, как, на радость Тадеушу, здесь в Новый 1833-й год расцвела фиалка.
Горегляд тяжело вздохнул:
— Сколько таких, как ваш Тадеуш!
Горегляд был молчалив, и мы редко разговаривали. Вот и сейчас стояли над Кубанью и думали свои думы.
— Кого я вижу! — раздалось сзади.
Обернулся — передо мной незнакомый молодой человек в такой же, как у меня, польской офицерской шинели, с желтыми погонами, только на них вместо моей шестерки — четверка.
— Чвартак! — вырвалось у меня.
— Вот именно. А я заметил знакомую шинель, так и бегом за вами.
Взял незнакомец мою руку, тепло ее жмет, улыбается:
— Разрешите представиться: Плятер, бывший офицер и граф, ныне — рядовой Тенгинского полка…