Теперь я метался между двумя кострами. Ограда была уже не ковром, а густым кустарником. Я побежал через него напролом, прыгнул и вместе со своей ношей покатился по склону.
Судьба была милостива: держи-дерево так крепко вцепилось в мой мундир, что остановило падение. Я сбросил с ребенка тлевшую тряпку. Слава пану богу, он был живехонек, смотрел на меня вытаращенными глазищами, конвульсивно вцепившись в мое плечо. Тут я почувствовал боль в левой руке и обнаружил, что мундир горит. Я посадил ребенка на землю и принялся тушить огонь. Кое-как затушил. Теперь у моего мундира было полтора рукава.
Не беда! Я начал освобождаться от объятий держи-дерева.
Ребенок уже не таращил глаза. Я погладил его всклокоченную головенку и встал. С пронзительным криком он схватил меня за ногу.
Не знаю уж почему у меня так больно екнуло в груди. Я поднял ребенка. Он был легок, как перышко. Худенькими руками обхватил мою шею, прижался к груди. Это существо требовало, чтобы о нем позаботились. Оно доверялось мне!
— Никому, никому не отдам, не бойся! — Я легонько похлопал ребенка. Он вскрикнул. Приподняв рубашонку, я обнаружил на спинке несколько глубоких царапин, ожог на левой ноге и…
— Э-э… Оказывается, ты — девка! — сказал я разочарованно. — Как же так! Это ты зря. Я думал, мы с тобой поджигитуем.
Девчонка внимательно смотрела на меня. На вид ей было не более четырех лет. Худая, грязная и перепуганная, она была пребезобразной. И мне стало еще больше жаль ее.
Осторожно я спустился со склона. На дне долины слышались голоса наших. Солнечный день вступал в права.
На тропу, где я шел, с откоса сбежал рядовой. Остановился, уступая дорогу. Пристально поглядел на меня, высокий, красивый. Не прошел я и десятка шагов, из кустов выскочил Худобашев.
— Где тебя носит! Я уж думал, прикончили или уволокли черкесы. Ну, слава богу, все наши на месте, и раненых нет. А это что за трофей?
— Видно, позабыли родители. Чуть не сгорела живьем, господин унтер.
— Ну и хорошо. Тоже будет на обмен. Да у тебя ожог!
— Как на обмен?! Господин унтер, я…
— Иди на перевязку, не то загноится, а разговоры потом. Оставь дите у кого-нибудь.
— У нее тоже ожог.
Пока перевязывали, девчонка молчала, но стоило помазать царапины йодом, подняла гвалт. Насилу ее успокоив, я вернулся к своим. Они уже уселись вокруг котла. Сел и я, начал кормить девчонку кашей. К общей потехе
солдат, она ела, как звереныш, громко причмокивала, благодарно смотрела и наконец заулыбалась.
— Айда ко мне! — поманил ее Петров, протянув руки.
Девчонка так закричала, что все покатились со смеху.
— Не доверяет Петрову! Ишь ты! — сказал Гриценко. — А ну, ко мне!
Но и к Гриценко она не захотела идти. Отвернувшись, прижалась ко мне.
— Уж не дочка ли твоя, Наленч? Гляди-кося, такая же чернявая, — пошутил ефрейтор. — Что ж ты будешь с ней делать?
— Отдать пленным надо. Пусть довезут до карантина, — предложил подошедший Худобашев.
— Да разве они усмотрят? — воскликнул Гриценко. — Там только мужчины и старики…
— Я ее донесу. Разрешите, господин унтер? — попросил я.
Худобашев пожал плечами:
— Неси, коли охота… Только, пожалуй, взводному надо сказать.
Я уже хотел идти к взводному, но Худобашев махнул рукой:
— Ладно, сиди, я сам доложу.
— Дите… — задумчиво произнес Гриценко. — Чем виновато, что родители разбойничают, а вот, поди ж ты, должно маяться.
— Что же ты молчишь? — спросил я Горегляда, который с улыбкой смотрел на меня.
— А что я могу сказать, Михал? Надо ребенку помочь, и не плохо, что эта доля выпала тебе.
— Почему?
— Главное твое лекарство — забота. Ты ведь сам себя до того не любишь, что удивительно!..
Затрубили сбор, и мы отправились. Вопреки обычаю, черкесы не трогали нас. Всю дорогу я нес девчонку на руках или сажал на ранец, и тогда она ехала, держась за мою голову.
К вечеру мы выбрались на равнину, остановились на ночлег. Ко мне подошел взводный — поручик Воробьев. Никогда еще я с ним не разговаривал. Он потрепал девчонку по щеке.
— Куда ты ее денешь? — спросил улыбаясь. — В казарме держать не позволят.
— Найду место, ваше благородие. Свет не без добрых людей. Может, потом и родители найдутся, на сатовку придут. Должны ведь искать!
— Не больно-то ищут, — сказал Худобашев. — Ты, Наленч, все думаешь, черкесы такие же люди, как мы… Они своих детей, как скот, продают, особливо девчонок. Или не видел таких на Кубани?