А здесь можно не думать. Когда жужжат черкесские пули, мне даже весело.
Этому можно было поверить. И солдаты часто так говорили, и я сам уже давно привык к свисту пуль.
— В прошлый раз вы сказали, что в каждом дурном нужно отыскивать крупицу хорошего. С этим я согласился. Но вот зачем про дурное в целом говорить, что оно хорошо?
— А зачем себя растравлять? Да и на самом деле, разве так уж плохо? Подумайте, с каким трудом мы проложили дорогу. Дошли до Шадо-Гонэ невредимыми! Скажем же нашим судьбам спасибо!
— Судьбы можно поблагодарить за миновавшие пули, а за остальное кланяйтесь собственным ногам и рукам…
— Знаете что, принципиальный юноша? Идемте ко мне! Там скучает бутылка приличного вина. Полагаю, содружество таких солдат, как мы с вами, не возбудит опасений начальства.
Оно боится, только когда ко мне льнут «фазаны». Так называют молодых офицеров. Не знаю, что и делать. Не могу же я им сказать: «Уходите! Я заразный!» Так идем? Заражать вас мне нечем.
Еще надо смотреть, как бы вы меня не заразили!
Я согласился. Бестужев был мне приятен и красивой
внешностью, и изяществом манер и даже некоторой витиеватостью речи.
Он расстелил бурку подле палатки, раскупорил бутылку, налил стаканы и сел.
— За ваше будущее, Михаил!
— Какое там будущее у ссыльного! За наше знакомство. Я ему рад.
— И я! — Бестужев залпом выпил стакан и налил еще. Глаза у него заискрились.
— Теперь, может быть, вы ответите, зачем про явно дурное говорить, что оно хорошо?
— A-а… Вы еще не забыли…
— Как забыть? Я много думал обо всем, что вы рассказали. И вообще, живу главным образом думами…
— Молодой и счастливый. Не у всех же такая чистая совесть… — задумчиво произнес Бестужев.
— Это я-то счастливый? — с горечью вырвалось у меня.
— Конечно. Если бы я пострадал, как вы, — лишь за себя или один за всех, было бы значительно легче. Нас было много, среди них те, кого я увлек. Я часто молчал там, где нужно было кричать, биясь головой.
— Вы все еще чистосердечно раскаиваетесь?
Бестужев внимательно посмотрел на меня и покачал головой:
— Если бы вы сказали это с иронией, я не ответил бы… Да! Раскаиваюсь! Поймите: смерть угрожает всякой идее, если оная не может послужить людям практически.
Я понял это задолго до декабря, но продолжал увлекать и никому не мешал увлекаться…
— Все время вы говорите я и я… У них ведь тоже, были головы!
— Ну и что же. Тем не менее я виноват. Меня вдохновлял Рылеев пламенной любовью к отечеству. Но несмотря на это я видел, что он и сам как следует не знал, что нужно делать.
Он знал одно — не нужно никого убивать. Поручил это дело Каховскому только в последнюю минуту. И я слышал и… не вмешался! Убийство — конечно варварство… Я был против бесполезного варварства.
Дело ведь не в деспоте, а в деспотизме.
— Почему же, в таком случае, вы действовали? Не за компанию же!
— Так и знал, что вы это спросите. В последние часы я внезапно нашел оправдание: надо попытаться, а вдруг
победим! А если даже нас ждет поражение… Потомки уже не повторят наши ошибки, и спящие проснутся… Но свои личные намерения я довел-таки до конца, но уже в заточении:
написал подробную записку императору обо всем, чем мучился, показал неприглядные стороны жизни России и ужасы деспотизма. Император не имел основания отнести эти ужасы к себе.
Ведь он только что вступил на престол и не успел еще ничего совершить, но… — Бестужев залпом осушил стакан. — Надеюсь, теперь вы поняли, почему я убегаю от дум.
Скажу больше: приветствую каждый терновник, вонзающийся в мое тело! Каждую пулю встречаю мыслью — почему летит мимо? Весь ужас моей натуры в том, что воображение мое мчится в карьер,
а размышление ползет, как улитка! Вот и вас, наверное, кто-нибудь увлек, как я… О боже! — простонал вдруг Бестужев. — Не могу думать о Саше!
— Кто это?
— Одоевский. Я был когда-то уверен, что вывожу его на единственно правильный путь — служения человечеству. И он сразу отозвался… Если бы вы знали, какой чистоты этот человек! Я не смел, не должен был касаться его души. Его надо было беречь. Разве без него не могли обойтись?
— Как можно увлечься, если в тебе самом нет влечения? Нет! Меня никто не увлекал. Я сам ненавидел тех, против кого шел! Я хотел их смерти и старался убить. Жизнью и я не дорожу, все потерял и сам себе не нужен. И все же не хочу говорить о плохом, что оно хорошо. Это ведь своего рода трусость. Если хотите, поза!
Проходивший мимо поручик скосил на нас глаза. Бестужев тоже это заметил.