— Надеюсь, он будет умнее.
— Надеюсь… надеюсь… Ты серьезно думаешь, что дело в деспоте?!
— Конечно! А ты?
— Один человек мне недавно открыл глаза: дело не в деспоте, а в деспотизме.
Вечером я отыскал Бестужева.
— Как здоровье?
— Искупался и все будто хорошо. Что у вас? Мысли опять одолевают? Поделитесь?
— Для того и пришел.
Рассказал ему про эмиграцию. Бестужев долго молчал
— Хотите откровенности? — спросил внезапно.
— Конечно.
— Я уже говорил, не хотел ничьей революции. Вашей же в особенности. Она привела только к войне. Кстати, где вы воевали?
Бестужев только вздыхал и качал головой, слушая мой рассказ о походе на Волынь.
— Флаги «За нашу и вашу свободу»? Любопытно. Это ведь и наш лозунг. Но почему вы решили, что Волынь Подолия и Украина должны быть вашими?
— Они раньше принадлежали Польше.
— Это в восемнадцатом веке. А раньше?
— Сами русские называют эти земли забранными.
Бестужев расхохотался:
— Разве забирают только чужое? Не сердитесь! Историю Польши и России вы знаете плохо, если считаете оные земли польскими. Ваш генерал заблуждался не менее, чем вы. Вот, например, Берестечко.
Помню отлично, еще в одиннадцатом веке оно принадлежало русскому князю Давиду Игоревичу, а Владимир-Волынский… Постойте, кажется, это там Мстиславов собор? Так он же построен русскими более семисот лет назад!
Но дело не в том, чьими были эти земли, а в том, какой народ там преобладает и чего хочет этот народ. Помнится, этот вопрос обсуждался на юге с поляками, и было решено: в случае удачи нашего дела провести
там народное голосование. Только оно и могло бы решить этот старинный славянский спор.
— Славянский! — вырвалось у меня. Я вдруг ясно вспомнил спор обывателей на валу Владимира и то, как его единым махом унял неизвестный старец.
— А если говорить о свободе Польши. Михаил, то я знаю одно: только подлецы и мерзавцы среди русских не сочувствуют полякам!
Все же, несмотря на это утешение, я ушел от Бестужева точно больной. Значит наш корпус шел за неправое дело?
Несколько дней я избегал встречи с Бестужевым. Он это заметил и как-то на дневке пришел и спросил, почему я не захожу.
— Некогда.
— Э, нет! — сказал он, заглянув мне в глаза. — Дело не в этом. Когда человек хочет, он время находит. Не потерял ли я ваше расположение из-за забранных земель?
— У меня болит каждая мысль! Теперь я вдвойне несчастен.
И я рассказал ему, как мы поняли, что без народа нельзя совершить переворот.
— Теперь и я вам скажу — не надо отчаиваться. Жизнь так устроена, что один человек и одно поколение не может открыть дорогу к общему счастью. Новые поколения исправляют ошибки предшественников. Но вот насчет участия народа не знаю. Мы, по крайней мере, думали, что обойдемся без него. Сколько было бы лишних жертв!..
Из Геленджика мы ушли по новой дороге и недели через две прибыли в Ольгинскую. Там я опять увиделся с Бестужевым. Лицо у него было совершенно серое.
— Мы, вероятно, надолго расстанемся. Еду в Ставрополь. Там хочу зимовать. Опять нынче кашлял с кровью. В голове страшный шум. Хорошо хоть, что вы не так мрачны, как в прошлый раз.
— Я уже переболел, Александр Александрович. Ведь я и сам помню этот Мстиславов собор.
— Очень рад. А то я бранил себя — зачем высказался, причинил боль.
— Что вы! Я сам во всем виноват!
Я не сказал ему, в чем я виноват. Зачем к нему приставать с больными вопросами? У него были свои страдания, и он так упорно боролся с ними — храбрился, заставлял себя улыбаться, принимал живописные позы,
лишь бы не сдаться! Я так крепко его полюбил. Я преклонялся перед ним за то, что он отдал молодость великому делу, за то, что хотел служить человечеству. Но и об этом я не сказал ни слова,
а только стоял и смотрел, смотрел… И он спросил:
_ Что ты так смотришь, хороший мой Миша?
— Так…
— Брат ты мой! — и он взял мою руку и крепко пожал.
Глава 43
Ядвига порядком выросла и мило лопотала по-российски. Она меня не сразу узнала, так я почернел от солнца. Не отходила ни на шаг и смотрела то на меня, то на красавицу куклу, что я принес. Эту куклу еще ранней весной я попросил одного прапорщика купить в Ставрополе. Целое лето она продремала в Ольгинской, ожидая меня.
Христинке стукнуло четырнадцать лет, и она начала превращаться в девушку. Ей я тоже сделал подарок — пестрый платок и кусок ситца на платье. С Берестовым пришлось выдержать настоящую бурю, когда предлагал деньги за содержание Виги.